Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 13)

Ночью ему приснился Наблюдатель.

Лицо без лица. Гладкое, бледное, как яйцо, как лунный диск, как поверхность мёртвого озера. Оно висело в темноте, не привязанное ни к чему — ни к телу, ни к стене, ни к небу. Просто висело и смотрело. И в этом взгляде — не было ни злобы, ни жестокости, ни даже любопытства. Только внимание. Абсолютное, всепоглощающее внимание, от которого нельзя спрятаться, нельзя отвернуться, нельзя закрыть глаза.

Вокруг — пустота. Не та, которая бывает в лесу ночью, когда деревья скрывают горизонт, а звёзды кажутся далёкими и холодными. Другая. Абсолютная. Пустота, в которой нет ни звуков, ни запахов, ни даже времени. Только он и Наблюдатель.

— Что ты хочешь? — спросил Эйнар. Во сне он говорил легко, без хрипа, без боли. Голос был его — настоящий, тот, который был до настойки немоты, до видений, до всего, что случилось в этой проклятой пещере. Чистый, низкий, уверенный.

Наблюдатель не ответил. Только смотрел.

— Зачем ты показываешь мне смерти? — продолжал Эйнар. — Зачем заставляешь меня видеть то, чего я не хочу видеть? Зачем ты здесь?

Тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно было резать ножом. Эйнар ждал. Секунды тянулись медленно, как смола, как кровь из раны, которую забыли перевязать.

А потом — голос. Не Наблюдателя — свой. Внутренний. Тот, который жил в нём всегда, но говорил только шёпотом, когда никто не слышал. Тот, который он заглушал работой, охотой, одиночеством, но который никогда не замолкал до конца.

«Ты сам себя спрашиваешь, — сказал голос. — Ты сам ищешь ответы. Ты сам смотришь в отражения. Я — не Наблюдатель. Я — ты. Твой дар. Твоя память. Твоя совесть. Ты боишься меня, потому что я показываю тебе то, что ты не хочешь видеть. Но я не враг. Я — часть тебя. Такая же, как руки, ноги, сердце. Ты не можешь от меня избавиться. Ты можешь только принять меня».

— Принять? — переспросил Эйнар. — Как можно принять то, что приносит только боль?

«Боль проходит. Память остаётся. Но память — это не только боль. Это и то, что ты спас Ирис. И то, что ты предупредил деревню о псах. И то, что ты не сдался, когда тебя изгнали. Ты помнишь это? Или только смерти?»

Эйнар молчал. Он пытался вспомнить — не смерти, не видения, не отражения. Что-то другое. Что-то, что делало его человеком, а не просто сосудом для дара.

«Ты помнишь, как мать улыбалась тебе? — спросил голос. — Как отец учил тебя стрелять? Как ты впервые убил оленя и чувствовал гордость, а не вину? Ты помнишь это?»

— Да, — сказал Эйнар. — Помню.

«Тогда почему ты боишься? Ты видел не только смерть. Ты видел жизнь. Ты просто забыл об этом. Или не хотел помнить».

Наблюдатель — лицо без лица — медленно растаял в темноте. Не исчез — растворился, как растворяется сахар в воде, оставляя после себя только сладость. Или горечь. Эйнар не понял.

Остался только голос. Внутренний. Свой.

«Твой голос вернётся, — сказал голос. — Не такой, как раньше. Но он будет твоим. И ты будешь говорить не только для того, чтобы предупреждать. Ты будешь говорить для того, чтобы жить».

Эйнар проснулся.

XIII

Было темно. Луна ещё не взошла, или уже зашла — он не знал. Небо было чёрным, беззвёздным, и только где-то далеко, на западе, тлел слабый, багровый отсвет — может, пожар, может, отражение чего-то, чего не было в реальности, может, просто игра усталого воображения.

Ирис спала рядом, свернувшись калачиком, положив голову на свой изодранный плащ. Её дыхание было ровным, глубоким — она отдыхала. Набиралась сил перед следующим переходом. Во сне она выглядела моложе — исчезли морщины, разгладились складки на лбу, губы расслабились, перестали быть сжатыми в тонкую, белую нитку. Она была почти красивой. Не той странной, болезненной красотой, которая бывает у людей, которые слишком много видели и слишком мало спали, а настоящей. Простой. Человеческой.

Эйнар сидел, глядя в темноту, и чувствовал, как дар внутри него пульсирует — ровно, спокойно, в такт сердцу. Не видение — предчувствие. Что-то должно было случиться. Сегодня. Или завтра. Он не знал что. Но знал: он готов.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то — просто так, чтобы проверить голос, — и из горла вырвался звук. Низкий, чистый, почти без хрипа.

— Я здесь, — сказал он. Тихо, но чётко. — Я не исчез.

Слова повисли в воздухе, как дым, как пар, как память. Они не вернулись к нему эхом — стены оврага были мягкими, земляными, они гасили звук, превращали его в шёпот, в дыхание, в ничего. Ирис не проснулась. Только вздохнула во сне, повернулась на другой бок и затихла.

Эйнар сидел до рассвета, не смыкая глаз. Смотрел на восток, откуда должно было прийти солнце, и ждал. Ждал, когда небо начнёт светлеть. Ждал, когда проснётся Ирис. Ждал, когда они пойдут дальше — на восток, в Ничейные земли, туда, где не было людей, не было домов, не было даже дорог. Только снег, только ветер, только смерть.

И, может быть, ответы.

XIV

Рассвет пришёл серым и унылым, как и все рассветы в этом году. Небо на востоке светлело медленно, нехотя, будто ему было лень вставать. Облака висели низко, почти над самой землёй, и снег казался не белым, а серым — цвета старой, вылинявшей ткани, которую много раз стирали в ледяной воде и сушили на ветру, пока она не превратилась в бесформенную тряпку.

Ирис проснулась первой, открыла глаза, посмотрела на него.

— Ты не спал? — спросила она.

— Нет, — ответил он. Голос был хриплым, но членораздельным. — Не спал.

Она села, разминая затёкшие плечи. Посмотрела на него долго, изучающе.

— Ты говоришь, — сказала она. — Почти без хрипа.

— Почти, — согласился он. — Ещё больно. Но говорить можно.

— Что ты чувствуешь?

— Усталость. И... облегчение. Как будто я нёс мешок с камнями десять лет, а теперь снял его и могу выпрямиться.

Она кивнула, достала из кармана флягу — последнюю, с остатками воды, — сделала глоток, протянула ему.

— Пей, — сказала она. — Сегодня нам идти дальше. Нужны силы.

Он взял флягу, сделал глоток. Вода была холодной, с привкусом железа — того самого, который появляется, когда долго держишь её в железной фляге. Но она была живой. Не как прах. Не как пустота.

— Серая Стрела, — сказал он, возвращая флягу. — Он близко?

— Не знаю, — ответила она. — Я не чувствую его. Может, ушёл. Может, затаился.

— Он не уйдёт, — сказал Эйнар. — Он будет ждать. На открытом месте. Когда мы выйдем из скал.

— Знаю, — ответила она. — Но другого пути нет.

Она поднялась, опираясь на посох. Нога болела — она поморщилась, но не застонала. Протянула ему руку.

— Идём.

Он взял её за руку, поднялся. Отцовы сапоги держали тепло. Лук был на плече. Стрелы — в колчане. Нож — на поясе.

— Идём, — сказал он.

XV

Они вышли из оврага, когда солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) поднялось на высоту двух копий. Скалы остались позади — впереди была равнина. Серой, пустой, без единого деревца, без единого куста, без единого камня, за которым можно было бы спрятаться. Только трава — жёсткая, колючая, по колено, — которая шелестела под ногами, как старая, высохшая бумага. И ветер. Ветер дул с востока, принося запах сухой земли и чего-то ещё — влаги, жизни, надежды.

Эйнар остановился на краю равнины, посмотрел на восток. Горизонт был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже облаков. Только серая, выжженная земля и такое же серое, пустое небо.

— Ничего, — сказала Ирис.

— Там что-то есть, — ответил он. — Я чувствую.

— Дар?

— Не знаю. Может, просто надеждой.

Она посмотрела на него долго, изучающе. Потом кивнула.

— Тогда идём туда.

Они сделали первый шаг по равнине. Трава хрустела под сапогами — сухо, ломко, как старая, высохшая кость. Эйнар смотрел под ноги, чтобы не споткнуться, и чувствовал, как дар внутри него затихает — не успокаивается, а замирает, прислушивается, как зверь, который чует добычу, но не решается вылезти из норы.

И в этот момент ветер донёс звук.

Далёкий, едва слышный, но неоспоримый. Крик. Не человеческий — звериный. Или не звериный. Что-то среднее, чего он никогда не слышал раньше. Крик боли, страха, отчаяния. Крик существа, которое умирает.

Ирис замерла, прислушалась.

— Это не Серая Стрела, — сказала она. — Это что-то другое.

— Что?

— Не знаю. Но оно там. На востоке. Живое. Или умирающее.