Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 7)

Эйнар отшатнулся, ударился спиной о противоположную стену — и замер.

Теперь он смотрел в другое отражение. Здесь он был старым — очень старым, сгорбленным, с лицом, изрезанным морщинами, как кора старой сосны. Он стоял у ворот Терновой Гривы, но ворот не было — только пустота, только снег, только вороны, которые сидели на его плечах и клевали его глаза. Он не сопротивлялся. Только улыбался — той же улыбкой, что и обезличенная маска.

— Эйнар! — крикнула Ирис. — Не смотри в них!

— Я не могу отвернуться, — ответил он, и это была правда. Шея застыла, позвонки скрежетали, но не двигались. Он был прикован к этим отражениям, как прикован к позорному столбу — не убежать, не спрятаться, не закрыть глаза.

Третье отражение было самым страшным. Он увидел себя ребёнком — семилетним, с разбитыми коленями и испуганными глазами. Маленький Эйнар стоял на коленях в луже талой воды и смотрел в неё, и в луже отражался не он — утопленник. Торкель. Сын кузнеца. Мёртвый, синий, с открытыми глазами, полными ужаса. Маленький Эйнар протягивал руку к утопленнику, но вода не пускала — она была глубокой, чёрной, и в ней тонули не только тела, но и время.

— Мама, — прошептал он. — Мама, я боюсь.

Но мать не ответила. В отражении её не было. Только он, только Торкель, только чёрная вода.

IV

Ирис подбежала к нему, схватила за плечи, развернула от стены. Её пальцы впились в куртку, больно, до хруста. Она трясла его, кричала что-то, но он не слышал — звук исчез, отключился, как будто кто-то невидимый заткнул ему уши. Он видел только её лицо — бледное, испуганное, с тёмными кругами под глазами, — и на секунду ему показалось, что это не Ирис, а кто-то другой. Мать? Хельга? Девушка из видения, которая тонула в капкане?

— Не смотри на стены! — закричала она, и он наконец услышал её голос — хриплый, надорванный, как у него самого после настойки немоты. — Закрой глаза! Закрой!

Он закрыл глаза — и свет не исчез. Он проникал сквозь веки, красный, пульсирующий, как кровь, как угли в печи, как глаза зверя в темноте. Отражения были под веками, внутри головы, в каждой клетке тела. Они не зависели от света — они были светом. Чужим, холодным, слепым.

— Я вижу их, — сказал он. — Даже с закрытыми глазами.

Ирис зажала его лицо ладонями — горячими, сухими, пахнущими мазью и кровью. Её пальцы легли на его веки, придавили, почти выдавили глаза из орбит. Боль была острой, но отрезвляющей. Он почувствовал, как дар внутри него дёрнулся, забился, как зверь, которого душат, и на секунду — всего на секунду — отражения исчезли.

— Теперь, — сказала она, не убирая рук. — Слушай меня. Не смотри. Просто слушай.

Она говорила, а он слушал. О лесе, в котором она выросла, о матери, которая умела лечить травами, об отце, который ушёл в горы и не вернулся. Она говорила быстро, сбивчиво, как будто боялась, что он умрёт раньше, чем она закончит. Её голос был единственным живым звуком в этом мёртвом, зеркальном зале — и он цеплялся за него, как утопающий цепляется за корягу, за ветку, за любую надежду.

— Я здесь, — сказала она. — Я не дам тебе исчезнуть.

Эйнар открыл глаза. Её пальцы соскользнули с его век, и он увидел её лицо — не в отражении, в реальности. Живое. Тёплое. Ошибающееся. С морщинами, которых вчера не было, и с прядью седых волос, упавшей на лоб.

— Ты не исчез, — сказал он.

— Я знаю, — ответила она.

— И я не исчез.

Она убрала руки, отступила на шаг. Теперь они стояли друг напротив друга в центре зеркального зала, и их отражения — десятки, сотни, тысячи — смотрели на них со всех сторон, но не двигались. Ждали.

— Что это место? — спросил Эйнар.

— Ловушка, — ответила Ирис. — Или порог. Не знаю. В Ордене говорили о таких пещерах: «Зеркальные склепы». Их строили не люди. Или люди, но не те, которые живут сейчас. Древние. Те, кто умел делать отражения живыми. Они хоронили здесь своих мёртвых — или себя.

— Зачем?

— Чтобы помнить. Или чтобы забыть. Я не знаю.

Она подошла к ближайшей стене, коснулась её кончиками пальцев. Слюда была холодной — не просто холодной, а абсолютно холодной, как будто никогда не касалась солнца. Ирис отдернула руку.

— Выход исчез, — сказала она. — Но он вернётся, когда мы перестанем бояться. Или когда умрём.

— Тогда будем ждать, — сказал Эйнар. — Или не бояться.

Он сел на пол, прислонился спиной к стене. Слюда была холодной, но он не обращал внимания. Он закрыл глаза — и снова увидел отражения. Но теперь они были другими. Не чужими. Своими. Просто отражениями.

Часть третья: Смерть мира

V

Видение пришло не как удар — как открытие.

Эйнар сидел с закрытыми глазами, чувствуя, как дар внутри него пульсирует в такт сердцу — раз-два, раз-два, — и вдруг пульсация прекратилась. Не затихла — прекратилась, как будто кто-то выключил второй насос, и кровь потекла медленнее, тяжелее, как смола. Он открыл глаза — и не увидел зала.

Он увидел мир.

Сначала — лес. Тот самый, в котором он прожил десять лет, в котором каждое дерево было знакомым, как линии на собственных ладонях. Сосны, берёзы, осины. Снег, хвоя, тишина. Но лес умирал. Не от огня, не от топора — от забвения. Деревья не гнили, не падали, не рассыпались в прах. Они просто переставали себя помнить. Корни отрывались от земли, не потому, что земля их не держала, а потому, что земля забыла, зачем нужны корни. Листья сворачивались в трубочки, чернели, превращались в пыль, которая не падала, а улетала вверх, в серое, пустое небо, и растворялась там, как дым.

Эйнар прошёл между деревьями — не ногами, а волей, как проходят сквозь сон, — и увидел оленя. Того самого, которого убил в первой главе? Или другого? Неважно. Олень стоял на опушке, смотрел на него чёрными, блестящими глазами и не двигался. Его шерсть была серой, не бурой, и в ней, в каждой шерстинке, отражалась смерть. Его собственная. И не только.

— Ты опоздал, — сказал олень голосом отца. Низким, хриплым, с той особенной интонацией, которую Эйнар не слышал десять лет, но помнил так же ясно, как помнил запах дыма и крови. — Ты всегда опаздываешь, сын.

— Я здесь, — ответил Эйнар. — Я пришёл.

— Ты пришёл смотреть. Смотреть — не значит спасать.

Олень развернулся и побежал в чащу, и Эйнар побежал за ним — не ногами, потому что ног не было, только воля, только отчаяние, только дар, который нёс его сквозь лес, сквозь время, сквозь отражения. Деревья проносились мимо, смазанные, как пейзаж за окном мчащейся повозки. Лес кончился, начались поля, потом холмы, потом горы. Олень бежал впереди, не сбавляя скорости, и Эйнар не отставал, потому что не мог — дар не давал ему остановиться.

VI

Горы рассыпались в прах.

Не взрывались, не обрушивались — просто переставали быть. Сначала исчезали тени, отбрасываемые скалами на снег. Потом — отражения в ледяных озёрах, которые чернели, мутнели, превращались в маслянистые лужи, в которых нельзя было увидеть даже небо. Потом сами скалы начинали крошиться — не осыпаться, а именно крошиться, как старая, засохшая глина, рассыпаясь на миллиарды мельчайших частиц, которые поднимались в воздух и заслоняли солнце.

Эйнар стоял у подножия горы и смотрел, как она умирает. В её смерти не было боли — только равнодушие. Гора не сопротивлялась, не кричала, не звала на помощь. Она просто исчезала, как исчезает вода из пересохшего русла, как исчезает тепло из остывшего костра, как исчезает память из старой, выцветшей бересты.

— Ты видел это? — спросил олень, который стоял рядом. Он уже не бежал — стоял, тяжело дыша, и смотрел на рассыпающуюся гору. — Ты видел, как умирает мир?

— Вижу, — ответил Эйнар.

— Не всё. Смотри дальше.

Гора исчезла. Вместо неё открылась равнина — серая, пустая, без единого камня, без единой травинки, без единого следа жизни. И на этой равнине стояли люди.

Сотни. Тысячи. Десятки тысяч.

Они стояли рядами, как войско перед битвой, но оружия в их руках не было — только пустота. Они смотрели вверх, на небо, которое тоже было пустым — без солнца, без луны, без звёзд, — и их глаза были открыты, но не видели. Или видели что-то, чего не видел он.

Эйнар подошёл ближе. Люди не двигались, не дышали, не моргали. Они были живыми — он слышал их сердца, биение крови в жилах, шёпот мыслей, — но они не были здесь. Они были там, в отражениях, которые исчезли. Их тени лежали на земле — короткие, толстые, неправильные, — но сами люди не обращали на них внимания. Они смотрели вверх, и в их глазах он увидел то, что заставило его сердце остановиться на один удар. Отражение. Не своё — чужое. Лицо, которое смотрело на него из каждой пары глаз, из каждого зрачка, из каждой точки, где свет встречался с тенью.

Лицо без лица. Гладкая, бледная маска. Та самая, которую он видел в отражении слюдяной стены.

— Кто это? — спросил он.

— Наблюдатель, — ответил олень. — Тот, кто смотрит на мир изнутри. Или снаружи. Или оттуда, где нет ни внутри, ни снаружи.

— Он убивает их?

— Он не убивает. Он смотрит. А они умирают от того, что их видят. Или не видят. Я не знаю. Я только олень.

Олень рассмеялся — человеческим смехом, низким, хриплым, как у отца, когда он был пьян. Эйнар не знал, смеялся ли отец когда-нибудь. Кажется, нет.

— Смотри дальше, — сказал олень и исчез.

VII

Люди закричали.

Не все сразу — сначала один, потом другой, потом десятки, сотни, тысячи. Крики сливались в один сплошной, неразборчивый гул, похожий на шум водопада, на рёв бури, на звук, который издаёт мир, когда ему больно. Эйнар зажал уши руками, но крики проникали сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости, сквозь самую глубину, где не было ни защиты, ни надежды. Они не были звуками — они были памятью. Памятью о том, что когда-то было живым, а теперь умирает.