Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 6)

Потом вернулся к Ирис.

— Ушёл? — спросила она, не открывая глаз.

— Ушёл. На север.

— Почему?

— Не знаю. Может, решил, что не догонит. Может, пошёл за подмогой. Может, просто хочет, чтобы мы думали, что он ушёл.

— И что ты думаешь?

— Я думаю, что завтра мы дойдём до границы. А там — посмотрим.

Он сел рядом, прислонился спиной к холодному, шершавому стволу. Ирис повернулась на бок, положила голову на его плечо — впервые за всё время, сама, без просьб, без объяснений. Он не отстранился. Только прикрыл глаза.

— Эйнар, — сказала она.

— Что?

— Мы пройдём.

— Знаю.

Они замолчали. Ветер шелестел в ветвях. Где-то далеко, на востоке, за лесом, за холмами, за Ничейными землями, их ждало то, что изменит всё. Или то, что убьёт их обоих.

Но это было завтра.

А сегодня они были живы.

И этого было достаточно.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 16

ГЛАВА 17. ГЛАЗАМИ ЗВЕРЯ

Часть первая: Укрытие в глубине

I

Они бежали до тех пор, пока у Ирис не начала заплетаться левая нога. Не хромать — заплетаться, как у куклы, у которой открутили гайку в бедре, и она двигается рывками, не слушаясь хозяйку. Эйнар заметил это не сразу — сначала он слышал только её дыхание: хриплое, частое, с присвистом, который становился всё громче, всё отчаяннее, как у зверя, который загнан в угол и знает, что следующая стрела будет последней. Потом он увидел, как её тень — короткая, почти невидимая — начала отставать от неё самой: сначала на шаг, потом на два, потом метра на три. Тень не хотела идти дальше. Тень знала, что впереди ждёт что-то, от чего лучше держаться подальше.

— Ирис, — сказал он, хватая её за локоть. — Остановись.

— Нельзя, — ответила она, но сама остановилась, опираясь на посох обеими руками. — Серая Стрела... он не отстаёт. Я чувствую его затылком. Он всё ближе.

Эйнар оглянулся. Запад был пуст — только серая, выжженная равнина, только жёсткая, колючая трава, которая шелестела на ветру, как старая, высохшая бумага. Но он тоже чувствовал преследователя — не затылком, даром. Дар внутри шевелился, ворочался, как зверь, который не может найти удобную позу перед долгой охотой. В затылке пульсировало, в висках давило, и перед глазами время от времени мелькали смазанные, почти незаметные картинки: тень, скользящая между камнями; плащ, серый, как пепел; пальцы, сжимающие арбалетный болт с такой силой, что костяшки белеют.

Серая Стрела не стрелял. Он не убивал сам. Он только гнал — как загонщик, который не спускает свору, пока дичь не выбьется из сил, не начнёт спотыкаться, не упадёт на колени и не закроет голову руками, моля о пощаде. Пощады не будет. Серая Стрела не знал слова «пощада». Он знал только «цель», «след» и «финал».

— Он хочет загнать нас в ловушку, — сказала Ирис, вытирая пот со лба. Тыльной стороной ладони, быстро, зло, будто сам пот был врагом, которого нужно убить. — Мы не можем бежать по открытой равнине вечно. Здесь негде спрятаться.

— Тогда идём туда, — ответил Эйнар, показывая на северо-восток, где линия горизонта ломалась, превращаясь в неровные, зубчатые очертания. Скалы. Невысокие, изъеденные ветром и временем, с глубокими трещинами, в которых можно было укрыться от ветра — и от глаз. — Если доберёмся до камней до заката — сможем затеряться.

— Если он не затеряется там раньше нас, — ответила Ирис. — Серая Стрела любит камни. Он говорит, что в камнях след держится дольше, чем на траве, а тень не прячется даже в самой глубокой трещине.

Они пошли быстрее.

II

Скалы приближались медленно, как всё в этом мире, где время замерзало и оттаивало без всякого порядка. Эйнар смотрел на них и чувствовал, как дар внутри него затихает — не успокаивается, а замирает, прислушивается, как зверь, который чует добычу, но не решается вылезти из норы. Скалы были старыми. Очень старыми. Он чувствовал их возраст не глазами — кожей, затылком, костями. Они помнили то время, когда здесь было море. Или лёд. Или что-то ещё, чему нет названия на языке людей. Время, когда отражения были глубже, длиннее, живее.

Ирис шла за ним, опираясь на посох, и её хромота становилась всё заметнее. Она не жаловалась — только иногда замирала на секунду, пережидая особо острую вспышку боли, и снова шла дальше. Эйнар не предлагал остановиться — знал, что бесполезно. Она остановится, только когда упадёт. Или когда они доберутся до камней.

Они добрались до камней за час до заката.

Солнце (бледное, почти белое пятно за пеленой облаков) уже клонилось к горизонту, и тени стали длиннее — но неправильными, как везде в этих местах, слишком короткими для такого низкого света. Эйнар смотрел на свою тень и видел, что она отделилась от него почти на шаг, как будто не хотела идти за ним в скалы. Ирис стояла рядом, и её тени почти не было — только лёгкое, серое пятно у ног, похожее на след от грязной воды.

— Он не войдёт туда, — сказала Ирис, глядя на скалы. — Слишком темно. Слишком много щелей, где можно спрятаться. Он будет ждать снаружи. Или обойдёт с другой стороны.

— Тогда нам нужно найти место, где можно переждать ночь, — ответил Эйнар. — И где будет только один вход.

— Ты думаешь, он пойдёт за нами? — спросила она.

— Я думаю, он уже внутри.

Они вошли в расщелину между двумя каменными глыбами — узкую, тёмную, с гладкими, отполированными ветром стенами, которые не отражали свет, а гасили его, превращая даже яркий луч в серую, бесцветную тень. Эйнар шёл первым, выставив перед собой лук, и чувствовал, как дар внутри него пульсирует в такт шагам — раз-два, раз-два, как второе сердце, которое бьётся в другом ритме. Ирис шла за ним, и её дыхание эхом отражалось от стен, множилось, распадалось на тысячи маленьких, испуганных звуков.

— Здесь пахнет смертью, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Старой. Очень старой. Не человеческой.

— Здесь пахнет землёй, — ответил Эйнар. — Землёй, которая помнит то, чего не должно помнить.

Они шли дальше, пока расщелина не расширилась, превратившись в небольшой, почти круглый зал — естественную пещеру, выточенную водой или ветром, или чем-то ещё, чему нет названия. Пол был ровным, гладким, как зеркало, — но не отражал. Стены были такими же. И потолок — низкий, нависающий, похожий на крышку гроба, которая вот-вот захлопнется.

— Здесь мы переночуем, — сказал Эйнар, опуская мешок на пол. — Вход один. Если он пойдёт за нами — мы услышим.

Ирис не ответила. Она стояла в центре зала, повернувшись к стене, и смотрела на неё с выражением, которого Эйнар никогда не видел на её лице. Не страх — узнавание. Как будто она уже была здесь когда-то. В другой жизни. В другой памяти.

— Что ты видишь? — спросил он.

— Своё лицо, — ответила она. — Но не своё. Чужое. Как будто кто-то другой смотрит на меня изнутри. Или я смотрю на себя со стороны.

Она протянула руку к стене, но не коснулась — замерла в дюйме от поверхности.

— Это слюда, — сказала она. — Натуральное зеркало. Очень редкое. Очень древнее. Орден искал такие пещеры, но находил только обломки. А здесь — целая стена. Нет, не стена — комната. Зеркальная комната.

— Опасно? — спросил Эйнар, хотя уже знал ответ.

— Для тебя — смертельно, — ответила она, отводя руку. — Твой дар привязан к отражениям. Здесь отражения... живые. Они не показывают будущее — они его создают. Или убивают.

Она повернулась к нему, и в её глазах он увидел тот холодный, спокойный страх, который бывает у людей, которые знают, что сейчас умрут, но не могут ничего изменить.

— Нам нужно уходить, — сказала она. — Немедленно.

В этот момент лаз, через который они вошли, закрылся.

Часть вторая: Зеркальный склеп

III

Не обвал — камни не осыпались, земля не дрожала. Стены просто сдвинулись, как будто кто-то невидимый, огромный, живущий внутри скалы, решил, что гости задержались слишком долго. Эйнар бросился к выходу, сунул руку в щель, которая ещё оставалась, но стена сжалась, придавила пальцы, и он отдёрнул руку с глухим, сдавленным стоном. Кровь выступила из-под ногтей, тёмная, почти чёрная в этом сером, призрачном свете.

— Не надо, — сказала Ирис, беря его за плечо. — Не ломай руки. Это не камни. Это отражение.

— Чего? — спросил он, сжимая ушибленные пальцы.

— Нас. Нашего страха. Пещера отражает не свет — мысли. Мы боимся, что нас загонят в ловушку — и ловушка захлопывается. Мы боимся, что не выберемся — и выход исчезает.

— Тогда перестань бояться, — сказал Эйнар.

— Я не умею, — ответила она. — Меня учили не бояться, но это ложь. Я боюсь всегда. Просто не показываю.

Она отошла от стены, села на пол в центре зала, поджав ноги, и закрыла глаза. Эйнар смотрел на неё, потом на стены — гладкие, блестящие, живые. В них отражалось всё: они, сидящие на полу; редкие, тусклые лучи света, которые пробивались сквозь невидимые щели; тени — их собственные тени, которые отделились от тел и теперь жили своей жизнью, ползали по стенам, сталкивались друг с другом, шептали — шептали на языке, которого он не знал, но понимал.

Эйнар подошёл к ближайшей стене, посмотрел в неё. Слюда была мутной, не такой чистой, как лёд или вода, но в ней, в глубине, он видел отражение. Своё. Бледное, усталое, с седыми прядями на висках и глубокими морщинами между бровями. Таким он был сейчас. Но в следующую секунду отражение изменилось.

Он увидел себя без лица. Гладкую, бледную маску, на которой не было ни глаз, ни носа, ни рта — только серая, пустая кожа. Маска повернулась к нему, наклонила голову, как будто прислушиваясь, и улыбнулась. Не ртом — всей поверхностью. Кожа пошла рябью, трещинами, и из трещин высыпалась пыль — серая, маслянистая, как прах из мёртвой реки.