Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2 (страница 1)

Светлана Дроздова

Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 2

ГЛАВА 16. ПОГОНЯ

Часть первая: След на западе

I

Утро пришло не с солнцем, а с его отсутствием.

Эйнар открыл глаза за час до рассвета, как всегда, но сегодня внутренний голос, который будил его даже раньше привычного срока, не был голосом привычки. Это была тревога — глухая, тянущая, похожая на ту, что появляется перед долгой дорогой, когда не знаешь, вернёшься ли обратно. Он лежал на спине, глядя в каменный потолок расселины, где они укрылись на ночь, и слушал. Дыхание Ирис было ровным, но неглубоким — она не отдыхала, она просто отключалась между переходами, как зверь, который знает, что следующая охота начнётся через минуту. Снаружи, за камнями, ветер шелестел в жёсткой, серой траве — сухо, дробно, как пересыпающиеся зёрна.

Небо над головой было серым — не тем плотным, свинцовым, которое давит на плечи, как мокрая овчина, а тем, разорванным, сквозь которое кое-где проглядывали бледные, почти белые пятна. Свет пробивался сквозь них неохотно, скупо, словно солнце ещё сомневалось, стоит ли ему всходить над этой землёй, где даже трава рассыпалась в прах. Эйнар смотрел на эти пятна и чувствовал, как внутри, под рёбрами, дар шевелится во сне — не просыпается, но ворочается, как человек, которому снится тяжёлый сон, от которого нельзя проснуться.

Ирис спала в глубине расселины, свернувшись калачиком, подложив под голову свой изодранный плащ. Тёмно-синяя ткань с серебряной нитью, когда-то дорогая и красивая, теперь превратилась в лохмотья, которые держались только на честном слове и на нескольких уцелевших швах. Эйнар смотрел на неё и думал о том, что этот плащ — последнее, что осталось от её прошлой жизни. В Ордене, наверное, уже выдали новые плащи тем, кто пришёл после неё. Может быть, даже такие же — тёмно-синие, с серебряной нитью. Только без её запаха, без её крови, без её истории.

Он сел, прислонившись спиной к холодному, шершавому камню. Левая рука болела — тупая, ноющая боль, которая стала привычной, как зубная боль, с которой научился жить, не обращая внимания. Перевязка держалась, но под ней кожа чесалась — рана заживала, и это было хорошим знаком. Мазь Ирис сделала своё дело: воспаление отступило, красные полосы побледнели, пальцы гнулись почти нормально. Он пошевелил ими — отозвалось лёгкой пульсацией, но не острой, как раньше, а скорее напоминающей о том, что рука ещё не полностью восстановилась.

Он посмотрел на свои руки — правую, здоровую, в старых шрамах и свежих царапинах, и левую, перевязанную, но уже почти послушную. Эти руки убили человека три дня назад. Или два? Он сбился со счёта. Время в этих местах текло иначе: оно не растягивалось и не сжималось, как в лесу, где каждый час был отмерен шагами, дыханием, ударами сердца. Здесь время будто замерзало, превращалось в лёд — прозрачный, холодный, неподвижный. И в этом льду, как в замёрзшей реке, можно было разглядеть обрывки прошлого и намёки на будущее, но нельзя было понять, где настоящее.

— Ты не спишь, — сказала Ирис, не открывая глаз.

— Не могу.

— Дар?

— Не знаю. Тревога.

Она открыла глаза — сразу, не моргая, не щурясь, как человек, который привык просыпаться быстро и без лишних движений. Посмотрела на него, потом на выход из расселины, потом снова на него. В её тёмных, глубоко запавших глазах не было страха — только вопрос. «Мы идём или ждём?»

— Они идут, — сказал он, отвечая на невысказанное.

— Знаю. Я чувствую их за два перехода. Такой же запах, как у того, с ножом. Только теперь их больше.

Она села, разминая затёкшие плечи. Её лицо в утреннем свете было бледным — не серым, как в зоне праха, а просто бледным, как у человека, который не высыпается уже много ночей. Под глазами залегли глубокие тени, губы потрескались, и на левой щеке всё ещё виднелась тонкая, серебристая полоска — след от ножа, который почти затянулся. Она была красивой — той странной, болезненной красотой, которая бывает у людей, которые слишком много видели и слишком мало спали. Красотой умирающего пламени. Красотой последнего листа на осенней ветке.

— Сколько? — спросила она.

— Не знаю. Двое? Трое? Дар молчит. Но вороны кружили над тем местом, откуда мы пришли. Значит, кто-то идёт.

II

Он кивнул в сторону запада, туда, где за холмами, за руслом мёртвой реки, за прахом и пустотой, оставался лес, в котором он прожил десять лет. Вороны действительно кружили там — чёрные точки на сером фоне, — но не приближались. Ждали. Или боялись. Вороны были умны — умнее собак, умнее даже некоторых людей. Они запоминали лица, различали голоса, могли считать до трёх и решать простые задачи. Эйнар знал это и не боялся их. Вороны были частью леса, такой же, как берёзы или снег. Но сегодня, глядя на эти чёрные точки, он почувствовал, как внутри, под рёбрами, дар шевельнулся снова — не видение, предчувствие. Тяжёлое, липкое, как смола.

— Они не псы, — сказала Ирис, проследив за его взглядом. — Они не бросятся на нас с вилами и кольями. Эти — другие. Профессионалы.

— Ты знаешь их?

— Не их. Таких, как они. В Ордене есть люди, которые охотятся на беглецов. Их называют «следопытами». Они не убивают сами — они находят. А убивают другие. Я думала, что оторвалась от них, когда вошла в зону праха. Думала, они не пойдут туда, где даже камни рассыпаются. Я ошиблась.

Она произнесла это спокойно, как о погоде. Без злобы, без страха. Просто констатировала факт. Эйнар знал, что она права. Но внутри, под рёбрами, что-то сопротивлялось — не дар, та часть его, которая десять лет назад вытащила тонущего мальчика из проруби, та часть, которая предупреждала деревню о псах, та часть, которая спасла Ирис. Часть, которая не хотела убивать. Даже тех, кто охотился на них.

— Посмотрю следы, — сказал он, поднимаясь.

Он отошёл от расселины на сотню шагов, туда, где кончалась серая, примятая трава и начиналась россыпь мелких, острых камней. Здесь земля была твёрдой, и следы держались дольше. Вчера, когда они пришли к ручью, Эйнар специально прошёлся по мягкому грунту, чтобы запутать погоню, а потом свернул на камни, где не остаётся отпечатков. Но преследователи, видимо, были опытными — следы, которые он нашёл сегодня, были не на тропе, а в стороне, у подножия небольшого холма, откуда открывался вид на расселину.

Он присел на корточки, склонился над отпечатками.

Сапоги были не крестьянские — с узким носком, с железными набойками, которые оставляли глубокие, чёткие вмятины даже на камне. Такие же, как у того, кто стоял ночью за камнями, когда они с Ирис жгли костёр. Два человека. Или три. Широкий шаг — уверенный, небрежный, как у тех, кто не боится, что их догонят. Они шли не по следу — они шли наперерез, зная, куда направляются беглецы. Значит, у них был проводник. Или кто-то, кто видел их путь с высоты.

— Серая Стрела, — сказала Ирис, подходя сзади. Она ступала почти бесшумно, даже с больной ногой — Эйнар не слышал её шагов. — Я узнаю этот след. Он ходит широко, переваливаясь с ноги на ногу, как человек, который привык сидеть в седле, а не ходить пешком. Он не охотник — он наблюдатель. Его дело — найти, а не убивать.

— А убивают другие? — спросил Эйнар, хотя уже знал ответ.

— Да. Убивают те, кто идёт за ним. Он метит, а они добивают. Такая у них работа.

Ирис опустилась рядом, провела пальцем по краю следа. Снега здесь не было — только серая, жёсткая трава и мелкие камни, — но влага ещё держалась в низинах, и отпечатки были чёткими, свежими. Оставлены не больше часа назад.

— Они близко, — сказал он.

— Знаю.

— Мы можем уйти в лес. Обойти холмы с севера, там, где болота. Они не пройдут через трясину.

— Могут. У них есть проводник, который знает эти места лучше нас. Мы увязнем, а они обойдут нас по сухой гряде. И будут ждать на выходе, когда мы вылезем мокрые, голодные и без сил. Не надо.

— Тогда — на восток, через пустошь, где даже камни рассыпаются?

— Туда они не пойдут. Серая Стрела не рискует своей шкурой. Он погонит нас до границы, а там передаст другим. Мы должны уйти на восток быстрее, чем он рассчитывает. Чтобы к моменту, когда он позовёт подмогу, мы уже были в Ничейных землях, где не действуют его карты.

Эйнар посмотрел на восток. Горизонт там был ровным, как струна, — ни холмов, ни деревьев, ни даже камней, только серая, выжженная земля, над которой висела такая же серая, пустая пелена неба. Ничейные земли. Место, где не было людей, не было домов, не было даже дорог. Только ветер, только пыль, только смерть. И — может быть — ответы.

— Идём, — сказал он.

III

Они пошли на восток — не по прямой, а зигзагами, петляя между редкими кустами жёсткой, колючей травы, чтобы запутать след. Эйнар шёл первым, выбирая самые твёрдые участки, где не оставалось отпечатков: каменистые россыпи, сухие русла ручьёв, выступы скальной породы, выступающие из земли, как кости вымершего зверя. Ирис шла за ним, ступая след в след, как учили в Ордене, где умение скрыть погоню было важнее умения убивать.

Она дышала тяжело, но ровно. Левая нога болела — он видел это по тому, как она переносила вес на правую, как иногда замирала на секунду, пережидая особо острую вспышку боли, как её пальцы сжимали посох так, что костяшки белели. Но она не жаловалась. Не просила остановиться. Просто шла.