Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 9)

Эйнар посмотрел на лужу.

Обычная вода. Мутная, с пузырьками воздуха и мелкими льдинками. В ней отражалось серое небо и кусочек сосновой ветки. Ни оленя. Ни его лица. Ничего.

Он выдохнул. Поднялся. Пошёл за луком.

XII

Лук лежал в снегу, засыпанный белой пылью. Он поднял его, отряхнул, проверил тетиву — цела. Стрелы из колчана — собрал одну за другой, пересчитал. Девятнадцать. Двадцатая торчала из шеи оленя.

Он подошёл к туше, взялся за стрелу, выдернул. Наконечник вышел легко — кость не зажала. Стрела была цела, только перья намокли и слиплись от крови. Он обтёр её о снег, положил в колчан.

Потом он сел на поваленный ствол у края поляны, достал из мешка тряпицу и принялся вытирать руки.

Кровь уже начала подсыхать, превращаясь в липкую, тягучую плёнку. Тряпица быстро пропиталась, стала красной, потом бурой. Эйнар вытер руки, как мог, и отбросил тряпицу в сторону — для воронов.

Теперь нужно было работать.

XIII

Он подошёл к оленю, достал нож.

Обсидиановый клинок блеснул — тускло, почти незаметно. Эйнар на секунду замер, проверяя отражение. Ничего. Только тьма.

Он перерезал оленю горло — для верности, хотя зверь и так был мёртв. Крови осталось немного — большая часть вытекла через рану от стрелы. Он подставил глиняную миску, собрал то, что вытекло, — на полпальца, не больше. Накрыл миску тряпкой, отставил в сторону.

Потом принялся за шкуру.

XIV

Снять шкуру с такого крупного зверя в одиночку — работа на несколько часов. Эйнар знал это и не торопился. Он начал с разреза вокруг задних ног, чуть выше скакательного сустава. Лезвие шло туго — обсидиан острый, но шкура у старого самца оказалась толстой, почти как у медведя.

Он надрезал кожу по внутренней стороне ноги, спустился к паху, потом — от паха к грудине. Пальцы работали медленно, осторожно, стараясь не порвать шкуру в тех местах, где она была тоньше — на животе, под мышками.

Жир срезал сразу, складывая в отдельную тряпицу. Жира было много — толстый слой, белый, с розоватыми прожилками. Из него выйдет хороший смалец, на месяц, а то и на два.

Шкура отходила тяжело. Олень был старым, и между мясом и кожей образовалась плотная соединительная ткань, которую приходилось перерезать сантиметр за сантиметром. Эйнар вспотел, несмотря на мороз. Пот заливал глаза, щипал, мешал смотреть. Он вытирал его рукавом, потом снова, и снова.

Через два часа шкура была снята целиком.

Он разложил её на снегу шерстью вниз, расправил, осмотрел на свет. Два прокола от стрелы — на шее и в боку. Три старых шрама, заросших белым волосом. И одна дыра от той самой раны на ноге, из-за которой олень охромел. Рана была старой, зажившей плохо — кожа вокруг истончилась, порвалась при съёмке.

Ничего. Зашьёт.

Он свернул шкуру в рулон, перетянул ремешком, положил рядом с миской с кровью.

XV

Потроха были следующей частью.

Он разрезал брюшину осторожно, чтобы не повредить кишечник. Запустил руку внутрь — внутренности были тёплыми, скользкими, пахли травой и кровью. Он вытащил их все сразу, единым комом, и положил на снег в стороне от туши.

Печень, сердце, лёгкие отложил. Всё остальное оставил волкам.

Печень была большой, тёмно-красной, с гладкой глянцевой поверхностью. Он понюхал её — ни гнили, ни кислого запаха. Здоровая. Сердце — плотное, тяжёлое, с толстыми стенками. Лёгкие — розовые, с мелкими пузырьками воздуха.

Он завернул их в отдельную тряпицу и убрал в мешок.

XVI

Мясо он разделил на куски, как делал всегда.

Сначала — задние четверти. Самые мясистые, самые жирные. Каждая весила почти пятьдесят фунтов — Эйнар с трудом поднимал их одной рукой. Отрубил топором, разрубив тазобедренный сустав с одного удара.

Потом — передние лопатки. Меньше, но тоже хороши.

Потом — рёбра. Отсёк их от позвоночника, оставляя на костях как можно больше мяса.

Потом — хребет. Разрубил на три части.

Потом — шею.

В конце осталась голова. Голову он брать не стал — слишком много возни, мало пользы. Отрубил топором и отбросил в сторону, на съедение воронам.

Каждый кусок мяса он завернул в чистую тряпку и уложил в мешок. Мешок наполнился до краёв, стал тяжёлым — пудов на пять, не меньше. Эйнар затянул горловину ремешком, взвесил на руке. Тяжело. Но донесёт.

Он окинул взглядом поляну — ничего не забыл? Нож, лук, копьё, колчан, мешок, миска с кровью, шкура. Всё.

Можно идти.

XVII

Обратный путь был долгим.

Мешок тянул вниз, каждые сто шагов приходилось останавливаться, переводить дух, опираясь на копьё. Снег проваливался под ногами, идти было тяжело. Пот замерзал на спине, превращая куртку в ледяную корку. Несколько раз Эйнар падал, провалившись в ямы, присыпанные свежим снегом.

Но он шёл.

Мысли вернулись к тому, что случилось утром. К луже. К отражению. К тому моменту, когда он увидел смерть оленя за секунду до того, как она произошла.

Он пытался убедить себя, что это был просто опыт. Охотничье чутьё, доведённое до предела. Интуиция. В конце концов, он знал, что олень ранен, знал, что тот слаб, знал, куда нужно целиться. Может, его разум просто предсказал то, что должно было случиться, а отражение в луже было совпадением?

Но он не верил в это.

Он видел. Ясно, чётко, неотвратимо. Глаза стекленеют, ноги подкашиваются, кровь хлещет. Он видел смерть так же, как видит рассвет или снег. Разница была только в том, что рассвет и снег — сейчас, а смерть — через секунду.

Дар проснулся. Или изменился. Или стал сильнее.

Эйнар не знал, что хуже.

XVIII

Он остановился у замёрзшего ручья, чтобы передохнуть.

Ручей здесь был шире, чем утром — метра три в поперечнике. Лёд толстый, мутный, с вмёрзшими пузырьками воздуха. Подо льдом чернела вода, а в воде — что-то ещё. Камни? Водоросли? Или просто тени?

Эйнар поставил мешок на лёд, опёрся на копьё.

Ноги гудели. Спина ныла. Плечо, на котором висел мешок, болело так, что хотелось отрубить его и оставить здесь, в лесу. Но нужно было идти дальше. До дома ещё час, не меньше.

Он посмотрел на лёд.

Лёд был гладким, отполированным ветром. На его поверхности играли блики — тусклые, серые, почти незаметные. Эйнар заставил себя отвернуться, но взгляд уже упал.

В глубине льда, под тонкой прозрачной коркой, он увидел лицо.

Своё.

Но не своё. Чужое, искажённое, с неестественно широко открытыми глазами и перекошенным ртом. Лицо человека, который кричит, но не издаёт звука. Лицо человека, который видит свою смерть.

Эйнар отшатнулся.

Копьё выпало из рук, звякнув о лёд. Мешок с мясом съехал с плеча и тяжело рухнул в снег. Эйнар отполз на шаг, потом на два, тяжело дыша.

Когда он снова посмотрел на лёд, там было только его настоящее отражение — усталое, бледное, с тёмными кругами под глазами. Ни крика, ни ужаса. Просто он сам.

Он сидел на снегу, тяжело дыша, и сжимал кулаки.

Дар не просто проснулся. Дар охотился на него.