Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 10)

XIX

Он поднялся, отряхнул колени. Подобрал копьё, взвалил мешок на плечо. Пошёл дальше, стараясь не смотреть под ноги, не смотреть в сторону любых блестящих поверхностей — на лёд, на лужи, на полированные стволы деревьев, на снег, отполированный ветром до зеркального блеска.

Лес, который он знал как свои пять пальцев, вдруг стал враждебным. Каждая гладкая поверхность таила угрозу. Каждый блик мог оказаться окном в видение. Каждая тень — предвестником нового кошмара.

Он шёл и считал шаги.

Сто. Двести. Триста.

Когда счёт дошёл до пятисот, он увидел дым над верхушками сосен. Хижина. Дом.

Эйнар прибавил шаг.

XX

Он ввалился в хижину, не раздеваясь, скинул мешок у порога, прислонил копьё к стене, повесил лук на гвоздь.

Печь догорала — угли почти погасли. Он подбросил несколько поленьев, подул. Огонь занялся не сразу — пришлось повозиться с трутом и кремнем. Через пять минут пламя лизнуло кору, и тепло начало наполнять комнату.

Эйнар сел на скамью, стянул сапоги, снял куртку. Рубаха была мокрой от пота. Он снял и её, оставшись в одной нательной рубахе, и повесил на спинку скамьи к печи.

Потом налил ковш горячего настоя — вода ещё не остыла — и выпил залпом.

Горечь обожгла горло, и это было хорошо. Боль от горячего отвлекла от мыслей.

Он сидел, глядя в огонь, и пытался не думать о том, что видел сегодня. О луже, где олень умирал дважды. О льде, где его собственное лицо кричало без звука.

Но мысли лезли сами.

XXI

Он вспомнил, как впервые проявился его дар.

Ему было семь лет. Деревенский праздник в честь зимнего солнцестояния. Костры, песни, запах жареного мяса. Мать надела серебряный кулон — подарок отца, гладкий, блестящий, с выгравированным на нём деревом жизни.

Эйнар смотрел на кулон. На его полированной поверхности отражался весь праздник — люди, огонь, дети, бегающие между взрослыми. А потом отражение изменилось.

Он увидел, как тонет сын кузнеца.

Мальчик, которого звали Торкель, стоял на краю проруби, смотрел в чёрную воду. А потом — оступился, упал, скрылся подо льдом. Руки хватаются за тонкую корку, лёд трескается, но не держит. Глаза — испуганные, распахнутые, смотрящие из-под воды наверх, на мир, который уже не спасти.

Эйнар закричал.

Он кричал, пока отец не схватил его за плечи, не тряхнул, не велел замолчать. Он пытался рассказать — про мальчика, про прорубь, про то, что случится через минуту. Но его не слушали. Думали, что он просто устал, что у него жар, что он говорит ерунду.

Через минуту мать Торкеля закричала.

Мальчика вытащили из проруби, но было поздно. Он захлебнулся, не успев сделать и глотка воздуха. Врать не было.

С тех пор Эйнара называли «Мороком». И с тех пор он боялся отражений.

XXII

Сейчас, сидя у печи, он снова чувствовал себя тем испуганным семилетним мальчишкой, который видел смерть и не мог её предотвратить. Та же беспомощность. Тот же страх. Только теперь он был один. И никто не тряс его за плечи, не говорил, что всё будет хорошо.

Он вздохнул, потёр лицо ладонями.

Нужно было решать, что делать дальше. Дар не исчезнет. Он никогда не исчезал надолго. И если сегодняшнее утро было предвестником, то дальше будет только хуже.

Эйнар посмотрел на ведро.

Тряпка лежала ровно. Он не проверял её сегодня с утра — и забыл, и не хотел. Но теперь, когда он сидел здесь, в тепле, в безопасности, он понял, что должен проверить.

Он подошёл к ведру. Поднял тряпку. Заглянул внутрь.

Вода была тёмной, почти чёрной. В ней отражалось его лицо — бледное, с впалыми щеками и глубокими морщинами вокруг глаз.

Никаких видений. Только его собственное отражение, усталое и постаревшее.

Он опустил тряпку обратно.

XXIII

Он решил, что сегодня не будет больше смотреть в отражения.

Ни в воду, ни в лёд, ни в полированный обсидиан ножа. Даже в ложки, деревянные и шершавые, он не будет смотреть слишком пристально. Он запрет себя в хижине, закроет ставни, завесит все блестящие поверхности, и никто — даже его собственный дар — не сможет до него добраться.

Но он знал, что это не сработает.

Дар не зависел от его воли. Дар приходил, когда хотел, и ни ставни, ни тряпки, ни даже его собственная слепота не могли его остановить.

Эйнар лёг на лежанку, натянул овчину до подбородка. Печь потрескивала. Ветер за стеной выл, тонко и жалобно.

Он закрыл глаза.

XXIV

Сны не пришли.

Вместо них была темнота — вязкая, плотная, как смола. Эйнар плыл в этой темноте, не чувствуя тела, не слыша дыхания. Только темнота. Только тишина.

И вдруг — свет.

Тусклый, серый, как утреннее небо. Он увидел поляну, ту самую, где убил оленя. Но оленя не было. Вместо него в центре поляны стоял человек.

Себя он узнал не сразу. Человек был старше — лет на десять, а то и на двадцать. Седая голова, сгорбленная спина, руки, покрытые старческими пятнами. Человек стоял неподвижно, глядя прямо перед собой, и на его лице застыло выражение спокойного, почти блаженного покоя.

Он умирал.

Не от болезни, не от удара — просто заканчивалась жизнь, как заканчивается вода в колодце. Последний вздох, последний удар сердца. И тишина.

Эйнар смотрел на себя старого, умирающего, и не чувствовал страха. Только странное облегчение. Как будто эта смерть была не концом, а началом чего-то другого.

Потом видение исчезло.

XXV

Он проснулся от того, что печь погасла.

Угли затянуло пеплом, серым и тяжёлым. В хижине стало холодно — мороз пробирал сквозь стены, через щели в крыше, через земляной пол. Эйнар лежал, глядя в потолок, и думал о том, что видел во сне.

Своя смерть.

Не страшная, не кровавая — спокойная, почти желанная. Он умирал старым, на поляне, под серым небом, и на его лице была улыбка.

Он никогда не видел свою смерть раньше. Только чужие. Только оленя, мальчика, незнакомых людей в отражениях воды и металла. Но никогда — себя.

Дар изменился. Или Эйнар изменился. Или мир вокруг него начал трескаться по швам, и эти трещины теперь проходили сквозь него самого.

Он сел, нашарил ногами сапоги. Надел их, не зашнуровывая. Подошёл к печи, разгрёб пепел. Угли ещё тлели — едва-едва, красные точки в серой массе. Он подул на них, положил щепок, раздул огонь.

Свет заполнил хижину.

Эйнар посмотрел на ведро. Тряпка лежала ровно. Он не стал её поднимать.

Вместо этого он подошёл к двери, толкнул её и вышел на улицу.

Ночь ещё не уступила утру, но небо на востоке уже светлело — бледной, болезненной желтизной. Снег скрипел под сапогами, воздух был чист и прозрачен.