Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 11)

Эйнар посмотрел наверх, на звёзды, которые уже начинали гаснуть.

— Что ты от меня хочешь? — спросил он. Тихим, надтреснутым голосом. — Зачем ты мне это показываешь?

Звёзды не ответили. Только ветер прошелестел в ветвях сосен, да где-то далеко каркнул ворон.

Эйнар постоял ещё минуту, потом развернулся и пошёл обратно в хижину.

День только начинался.

А он уже устал.

---

Часть пятая: Утро нового дня

XXVI

Он вернулся в хижину, закрыл дверь, задвинул щеколду.

Печь разгорелась, жарко и весело. Эйнар подбросил ещё поленьев — берёзовых, сухих, тех, которые берёг для самых холодных дней. Сегодня был такой день. Не по погоде — по состоянию души.

Он сел на скамью, достал из мешка кусок оленьего мяса, отрезал ножом тонкую полоску и положил в рот. Сырое, холодное, с запахом крови. Жевал медленно, прислушиваясь к себе.

Мясо было вкусным. Жизнь продолжалась.

Он доел, вытер нож о штаны, убрал в ножны. Потом налил ковш воды из ведра — не глядя, опустив ковш на ощупь, подняв, не заглядывая внутрь. Выпил. Вода была холодной, с лёгким привкусом железа.

Он поставил ковш на полку и посмотрел на огонь.

Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены. Тени были длинными, кривыми, похожими на людей, которые стояли вокруг и смотрели на него. Эйнар знал, что это просто игра света. Но сегодня он смотрел на них с осторожностью, готовый в любой момент отвернуться, если тени начнут двигаться неправильно.

Они не двигались.

Он сидел у печи, глядя в огонь, и думал о том, что видел сегодня — и наяву, и во сне. Олень, который умер дважды. Его собственное лицо на льду, искажённое криком. Старик на поляне, умирающий с улыбкой.

Все эти образы были частями одной картины, но он не мог сложить их в целое. Не хватало деталей. Или ума. Или того и другого.

Он вздохнул, потёр лицо ладонями.

Потом встал, подошёл к полке, где лежала береста и уголёк. Отломил кусок бересты, взял уголёк и начал писать.

Не слова — знаки. Те, которые он придумал много лет назад, чтобы запоминать видения. Круг — смерть. Квадрат — человек. Треугольник — отражение. Линия, пересекающая круг — смерть, увиденная заранее.

Он нарисовал оленя — упрощённо, четырьмя линиями. Потом круг. Потом линию, пересекающую круг. Потом знак вопроса — изогнутую линию, которую он использовал для того, что не понимал.

Он смотрел на рисунок и чувствовал, как внутри, где-то под рёбрами, снова заворочалось то тёмное и тяжёлое. Дар не успокоился. Он ждал.

Эйнар отложил бересту, встал.

Нужно было что-то делать. Сидеть в хижине и бояться каждого отражения — это не жизнь. Это существование. А он уже десять лет существовал. Может, пришло время что-то изменить.

Но что?

Он не знал. И это незнание было страшнее любого видения.

XXVII

Он оделся, взял копьё, вышел из хижины.

Солнце уже поднялось — бледное, мутное пятно за пеленой облаков. Снег искрился, но не ярко, а как-то болезненно, жёлто-серо. Воздух был холодным, но не морозным — сырым, липким.

Эйнар пошёл в лес.

Не за добычей — просто так, чтобы ходить. Чтобы ноги не затекли. Чтобы голова не закипела от мыслей. Он шёл без тропы, напрямик, проваливаясь в сугробы, цепляясь за кусты.

Лес молчал. Даже вороны не каркали.

Он шёл и думал.

О том, что дар — это не проклятие. Или не только проклятие. Сегодня утром он увидел смерть оленя за секунду до того, как она произошла, и это помогло ему сделать точный выстрел. Дар сделал его лучшим охотником. Может, лучшим из всех, кто когда-либо ходил по этим лесам.

Но цена была слишком высока.

Каждое видение оставляло шрам. Не на теле — на душе. Он видел смерть снова и снова, в сотнях отражений, и каждое отражение забирало часть его. Уносило с собой в ту чёрную, тёмную глубину, откуда нет возврата.

Он остановился у старой сосны, положил ладонь на кору.

— Я не хочу больше видеть, — сказал он дереву. — Забери это обратно. Я не просил.

Сосна молчала. Только ветка, на которую упал ком снега, качнулась, стряхивая белую тяжесть.

Эйнар убрал руку, повернулся и пошёл обратно.

XXVIII

Он вернулся в хижину за час до полудня.

Раздел дрова, сложил их у печи. Повесил мясо коптиться над огнём — тонкие полосы на деревянных прутьях, так, чтобы дым окутывал их, но не жёг. Расправил шкуру на раме, начал скоблить — счищать остатки жира и мяса.

Работа была тяжёлой, монотонной. Она не требовала мыслей, только движения. Эйнар скоблил и скоблил, пока плечи не начали ныть, а пальцы — сводить судорогой.

Потом он остановился, вытер пот со лба.

Шкура была почти готова. Ещё день-два — и можно будет выделывать.

Он посмотрел на ведро. Тряпка лежала ровно.

Он подошёл к ведру, поднял тряпку, заглянул внутрь.

Чёрная вода. Его лицо. Усталое, бледное, с тёмными кругами под глазами. Глубокая морщина между бровями — он даже не заметил, когда она появилась.

Никаких видений.

Он опустил тряпку.

XXIX

Вечером он сидел у печи, ел варёное мясо и пил горячий настой.

Вкус мяса был пресным — он забыл посолить. Но есть можно. Он жевал, глядя в огонь, и чувствовал, как усталость растекается по телу, тяжёлая и тёплая.

За окном смеркалось. День прошёл.

Эйнар доел, облизал пальцы, вытер их о штаны. Потом поднялся, проверил, завешены ли все блестящие поверхности. Ведро — накрыто. Нож — в ножнах, в углу, под тряпицей. Топор — на полке, обухом к стене, чтобы не бликовал. Лук — на стене, но тетива матовая, не отражает.

Безопасно.

Он лёг на лежанку, натянул овчину до подбородка. Закрыл глаза.

Печь потрескивала. Ветер за стеной выл, тонко и жалобно. Где-то далеко, в лесу, завыл волк — один раз, коротко, и замолк.

Эйнар провалился в сон, и во сне снова увидел своё лицо в отражении льда. Но теперь лицо не кричало. Оно смотрело на него спокойно, почти ласково, и губы беззвучно шептали:

Это только начало.

XXX

Он проснулся затемно, как всегда.