Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 12)

Не от холода — от привычки. Сегодня не было той странной дрожи, которая разбудила его накануне. Только тишина. Обычная, утренняя, пустая.

Эйнар открыл глаза, посидел на лежанке несколько минут, приходя в себя. Потом встал, подошёл к печи, разжёг огонь.

Свет заполнил хижину.

Он проверил ведро — тряпка на месте. Нож — в ножнах. Топор — на полке.

Всё как всегда.

Он оделся, позавтракал остатками вчерашнего мяса, запил водой.

Потом взял копьё, лук, колчан и вышел из хижины.

Лес встретил его белым безмолвием. Снег скрипел под ногами, воздух был чист и прозрачен.

Эйнар пошёл на север, туда, где вчера нашёл оленьи следы. Не потому, что надеялся найти ещё одного раненого зверя — просто привычка. Утро. Охота. Лес.

Он шёл и старался не смотреть под ноги.

Потому что под ногами, в каждой лужице, в каждой ледяной корке, таилась смерть. Чья — не важно. Своя или чужая. Смерть есть смерть.

И она ждала его там, в отражении.

Он знал это.

И всё равно шёл.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 2

ГЛАВА 3. ШЁПОТ ЗА СПИНОЙ

Часть первая: Утро решения

I

Он проснулся затемно, как всегда, но на этот раз не поднялся сразу.

Эйнар лежал на спине, глядя в потолок, где в щели между брёвнами сочился слабый, почти невидимый свет умирающей луны. Сегодня не было ни дрожи, ни странного предчувствия — только глухая, тяжёлая уверенность в том, что этот день будет таким же, как вчера, и позавчера, и месяц назад. Таким же, как все дни, которые он прожил в этой хижине за последние десять лет.

Но сегодня он должен был идти в деревню.

Мысль о Терновой Гриве вызвала в желудке неприятное, тянущее чувство — не боль, а тошнотворное сосание под ложечкой, которое он знал слишком хорошо. Это чувство приходило каждый раз, когда он собирался к людям. Оно не было страхом — страх он перестал испытывать много лет назад, когда понял, что самые страшные вещи уже случились с ним, и ничего хуже быть не может. Это было отвращение. Тяжёлое, вязкое, как грязь после дождя.

Он закрыл глаза и начал перебирать запасы.

Муки — на дне мешка, под лавкой. Горсть, не больше. Если испечь лепёшки из той муки, получится три, от силы четыре, и каждая будет с кулак. Этого хватит на неделю, если есть по половине в день. Но мука нужна была не только для лепёшек — густую похлёбку тоже варили с мукой, и без неё мясной бульон оставался просто горячей водой с мясом, сытный, но не питательный.

Соль — ещё хуже. Горшок, в котором она хранилась, был почти пуст. Эйнар провёл по дну пальцем несколько дней назад и нащупал тонкий, в палец, слой крупной серой соли, смешанной с каменной крошкой. Этой соли хватило бы на две, от силы три недели, если солить только похлёбку и не трогать мясо. Но сырое мясо без соли портилось быстрее, а вяленое без соли не вялилось — гнило. Значит, нужно было солить. И значит, соли было на十天, не больше.

Наконечники для стрел. Из железа. Два осталось в берестяном коробе, оба кривые, с заусенцами, но других не было. Эйнар мог выковать новые — руда в лесу ещё попадалась, если знать, где искать. Но на это уходило время, а времени у него было много, вернее, времени было столько, что оно превращалось в проклятие. Проклятие одиночества, в котором каждая минута длилась час, каждый час — день.

Нет. Проклятие не в одиночестве. Проклятие — в отражениях. Одиночество — это просто цена.

Он сел на лежанке, свесил ноги.

Пол был холодным, как всегда. Пятки нащупали знакомые неровности — ямку у левой ножки лежанки, камешек, вмёрзший в землю у печи, ложбинку, которую протоптали его собственные шаги за десять лет. Он пошевелил пальцами ног в шерстяных носках — носки были штопаные, в трёх местах, и дыра на правом мизинце снова расползлась. Нужно было зашить. Но не сейчас.

Сейчас нужно было собираться.

II

Он встал, подошёл к печи.

Угли ещё дышали — слабо, красновато, как умирающий зверь. Эйнар разгрёб их кочергой, подул. Искра, другой, третий — трут занялся не сразу, пришлось повозиться с кремнем, высекая искру снова и снова, пока пальцы не начали неметь от напряжения. Наконец тонкая струйка дыма поднялась от трута, потом огонёк, маленький, жёлтый, дрожащий.

Он положил щепки, потом поленья — берёзовые, сухие, те, что берег для самых холодных дней. Сегодня был не самый холодный день по погоде, но по настроению — да. Настроение требовало тепла.

Пламя взметнулось, жёлтое и неровное, выхватив из темноты куски пространства: стену с вбитым в неё гвоздём, полку с глиняными мисками, тряпичный мешок с мукой, перетянутый кожаным ремешком, связку сушёных трав под потолком, и ведро — ведро, накрытое тряпкой, в углу.

Эйнар посмотрел на ведро.

Тряпка лежала ровно. Он не проверял её сегодня. И вчера проверял только раз, перед сном. Внутри, под тряпкой, была вода, тёмная, почти чёрная, отстоявшаяся за три дня. В этой воде, если заглянуть, отражался потолок, и стены, и его собственное лицо — бледное, измождённое, с глубокими морщинами вокруг глаз и тёмными кругами под ними.

Но сегодня он не будет заглядывать. Сегодня — ни в коем случае.

Он отвернулся, подошёл к скамье, где лежала одежда.

III

Одеваться в день похода в деревню было особенным ритуалом.

Не таким, как обычно — не механическим, успокаивающим. Другим. Болезненным. Каждая деталь одежды была не просто защитой от холода, а щитом от взглядов. От крестных знамений. От сплёвываний через плечо. От того, как матери отворачивали лица детей.

Эйнар надевал нательную рубаху — ту, что поплотнее, с высоким воротом, закрывающим шею. На шее, на левой стороне, было родимое пятно, которое в деревне называли «меткой проклятого». Глупость, конечно — родимое пятно есть родимое пятно, — но люди видят то, что хотят видеть. А они хотели видеть знак. Знак того, что он не такой, как они. Знак того, что его можно бояться и ненавидеть.

Потом — шерстяная куртка на застёжках из кости. Та самая, которую он достал с убитого охотника много лет назад. Куртка была великовата, и он подпоясывал её ремнём, чтобы не болталась. На левом рукаве, чуть выше локтя, была дыра — недавняя, порвалась о сук, когда он нёс убитого оленя. Дыру нужно было зашить. Но нитки у него не было, только сухожилия, которые он хранил в берестяной коробке. Сухожилия были тонкие, крепкие, но с ними возни много. Он решил, что зашьёт дыру потом. Или не зашьёт. Какая разница? В деревне не смотрели на его одежду. В деревне смотрели на его глаза.

Потом — штаны. Тоже шерстяные, с кожаными вставками на коленях. Вставки он сделал сам, когда протёр колени, пробираясь сквозь заросли сухой малины. Кожа была старая, дублёная, с тёмными пятнами от времени.

Потом — портянки. Свежие, из вчерашней стирки. Он намотал их особенно тщательно, потому что идти предстояло далеко — почти два часа до деревни, и два обратно, а если задержат переговоры (хотя какие переговоры — Бранн всегда говорит быстро, как отрезает), то и больше. Ногам должно быть удобно. Нельзя показывать слабость. Слабость в деревне — это мясо. Его растерзают.

Потом — сапоги.

Сапоги были старые, сбитые, со стоптанными каблуками и заплатками. Но подошва держалась крепко — железные шипы, которые он сам ковал прошлой осенью, вгрызались в лёд, не давая поскользнуться. Он сунул ногу в сапог — сначала левую, потом правую, — и потянул на себя шнуровку. Затянул туго-туго, чувствуя, как сапог обхватывает голень.

Потом — ремень.

Ремень был широкий, из грубой воловьей кожи, с медной пряжкой. Медь он зачернил золой, чтобы не блестела. Пряжка мягко щёлкнула, встав в привычную дырочку — третью слева. За много лет кожа на ремне растянулась, и теперь он застёгивался не на вторую, как раньше, а на третью.

Потом — нож.

Обсидиановый клинок в ножнах из берёсты. Эйнар вытащил его, провёл пальцем по лезвию — остро. Правил вчера вечером, хотя нож почти не тупился. Просто нужно было чем-то занять руки. Вложил обратно, повесил на пояс.

Топор — тоже на пояс, слева.

Лук и копьё он оставил в хижине. В деревню нельзя было приходить с оружием — не потому, что запрещал закон, а потому, что это была бы провокация. Оружие пугало людей. А напуганные люди — самые опасные. Они не думают, они бьют. Бьют первыми, чтобы защитить себя от того, чего боятся.

Эйнар боялся не людей. Он боялся того, что может сделать с людьми его дар, если они доведут его до крайности.

Поэтому он шёл безоружным. Только нож — и тот спрятан под курткой, чтобы не блестел.

IV

Перед выходом он сел на скамью, съел лепёшку — последнюю, которая оставалась от вчерашней выпечки, — и запил горячим настоем. Настой был горьким, травяным, с запахом зверобоя и мяты. Он пил медленно, стараясь растянуть удовольствие, потому что следующая горячая еда будет только вечером, если повезёт.

Лепёшка была чёрствой, крошилась в пальцах. Он жевал, глядя в огонь, и думал о том, что ждёт его в Терновой Гриве.

Деревня Терновая Грива стояла на южном склоне холма, защищённая от северных ветров стеной старого леса. Там жило около трёхсот человек — крестьяне, охотники, кузнец, травница, старейшина Бранн. Три сотни людей, которые знали его в лицо. Три сотни людей, которые отворачивались при его появлении. Три сотни людей, которые шептали за спиной, крестились при встрече и учили своих детей бояться «Морока».

Он не знал, почему они так боялись. Вернее, знал — но не понимал. Страх перед неизвестным. Страх перед тем, что ты не можешь объяснить. Страх перед человеком, который видит то, чего не должны видеть люди.