Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 14)

Эйнар не остановился. Он продолжал идти, и мальчишка, поняв, что его игнорируют, рассвирепел.

— Я сказал — Морок! — заорал он ещё громче. — Слышишь, Морок?! Сын Пепла проклятый! Убирайся отсюда, пока цел!

Камень полетел.

Эйнар не уклонился. Не потому, что не мог — он видел полёт камня так же ясно, как видел снег под ногами, — а потому, что уклоняться было бессмысленно. Камень ударил в плечо — левое, то самое, где была дыра на куртке, — и отскочил, упав в снег с глухим стуком.

Боль была несильной. Камень был не тяжёлым, и мальчишка был слаб. Но место ушиба заныло, тупо, неприятно, как напоминание о том, что он здесь чужой.

Эйнар шёл дальше, не оборачиваясь.

За спиной мальчишка закричал снова, но слов Эйнар уже не разобрал — детский голос потонул в другом шуме, в том, что поднимался в его собственной голове.

Там, в голове, шумела кровь. Или не кровь — что-то другое. То самое, тёмное и тяжёлое, что жило под рёбрами и просыпалось в моменты опасности. Сейчас опасности не было, но дар всё равно шевелился, будто чувствовал, что вокруг — вражда, и готовился к защите.

Эйнар сжал кулаки, заставив себя дышать ровно.

Не сейчас. Не здесь. Не при людях.

Он успокоил дыхание к тому моменту, как вышел на площадь.

Часть третья: Площадь

XI

Площадь в Терновой Гриве была пуста.

Впрочем, не совсем пуста. У колодца стояли три женщины с корзинами — две пожилые, одна молодая. Они разговаривали, смеялись — негромко, по-бабьи, — но, когда Эйнар появился на краю площади, смех оборвался, как ножом отрезало.

Женщины замерли, глядя на него.

Эйнар шёл через площадь, не сворачивая, не ускоряясь, не замедляясь. Мешок со шкурами висел на плече, нож под курткой не блестел, руки были пусты и открыты. Он не представлял угрозы. Он был просто человеком, который шёл по своим делам.

Но женщины смотрели на него так, будто он нёс в руках чуму.

Одна из пожилых — толстая, в сером платке, с красным, обветренным лицом — перекрестилась. Другая — тощая, с острым носом и злыми глазами — сплюнула через левое плечо. Молодая, та, что стояла чуть поодаль, смотрела с любопытством, почти с жалостью, но когда пожилая отдёрнула её за рукав, отвела взгляд и уставилась в землю.

Эйнар прошёл мимо.

Он слышал, как за спиной тощая прошипела:

— Глазастый… Принёс бы кто беду…

— Тихо ты, — ответила толстая. — Услышит.

— А пусть слышит. Правду говорю. С тех пор как он здесь появился, скотина дохнет, дети болеют. Наслал порчу, колдун поганый.

— Не колдун он. Такой же человек.

— Человек? — Тощая хрипло рассмеялась. — Человек в отражениях смерть видит? Человек без зеркал жить не может? Не человек он. Морок. И сын Пепла.

— Тихо, говорю.

Эйнар отошёл достаточно далеко, чтобы не слышать продолжения. Но слова всё равно жгли спину, как клеймо.

Он не колдун. Он никогда не учился магии, не заключал сделок с тёмными силами, не приносил жертв. Его дар — это проклятие, которое досталось ему по рождению, как цвет глаз или группа крови. Он не просил его. Он не хотел его. Он пытался от него избавиться — молился, постился, пил горькие травы, которые, как говорили, отшибают дар. Ничего не помогало.

Но люди не верят в невиновность того, кого боятся. Для них страх — это доказательство вины. Если ты вызываешь страх — значит, ты виноват. Виноват в том, что ты есть. Виноват в том, что родился не таким, как они.

Эйнар давно перестал оправдываться. Оправдания бесполезны. Страх не лечится словами.

XII

Дом Бранна стоял в дальнем конце площади, у самого леса.

Он был не похож на другие дома — больше, выше, срублен из толстых сосновых брёвен, которые даже не почернели от времени. Крыша была крыта тёсом, не соломой, и на коньке торчал железный петух — ржавый, но всё ещё различимый. Окна — большие, со стеклянными вставками (стекло в деревне было редкостью, роскошью, которую могли позволить себе только самые богатые). Дверь — дубовая, с железной скобой и тяжёлым кольцом вместо ручки.

Эйнар подошёл к калитке и остановился.

Заходить во двор без приглашения было нельзя — не по закону, а по неписаному правилу, которое здесь соблюдали строже, чем любой закон. Чужак на дворе Бранна — это оскорбление. А Эйнар был не просто чужаком — он был изгоем, проклятым, тем, кто приносит несчастье.

Он ждал.

Минуту. Две. Пять.

Из дома доносились голоса — Бранн с кем-то разговаривал, глухо, неразборчиво. Потом хлопнула дверь, и на крыльцо вышел молодой парень, сын Бранна — кажется, его звали Эйрик. Высокий, плечистый, с рыжей бородой и тяжёлым, исподлобья взглядом. Он посмотрел на Эйнара, не здороваясь, и скрылся за углом дома, даже не спросив, что нужно.

Эйнар ждал дальше.

Наконец дверь открылась снова, и на пороге показался сам Бранн.

XIII

Старейшина был в овчинном полушубке, подпоясанном широким ремнём, и в валенках, подшитых кожей. Он был невысоким, коренастым, с тяжёлыми, натруженными руками и маленькими, умными глазами, которые смотрели на мир с недоверием и расчётом.

Бранн не вышел из дома — он остановился на пороге, заложив руки за спину, и смотрел на Эйнара сверху вниз (хотя ростом был почти одинаков). Смотрел долго, молча, будто оценивал что-то — не шкуры, не состояние Эйнара, а что-то другое, что было важно только ему одному.

Эйнар не отводил взгляда, но и не встречал его. Он смотрел чуть в сторону, на железного петуха на крыше, и ждал.

— Что принёс? — спросил Бранн наконец.

Голос у него был низкий, сиплый, с хрипотцой — то ли простуженный, то ли от природы. Говорил он коротко, рублеными фразами, как человек, который привык, чтобы его слушали и не перебивали.

Эйнар снял мешок с плеча, развязал горловину, выложил шкуры на снег у порога.

Сначала — две оленьи, тёмные, зимние. Потом — летнюю, потоньше. Потом — лисью, рыжую, с белым кончиком хвоста.

Бранн молча осмотрел каждую. Не торопился. Переворачивал, щупал, нюхал. Проверил швы, которыми Эйнар зашивал дыры. Потёр мех между пальцами, проверяя, не сыпется ли. Подул на шерсть, чтобы увидеть, как ложится подшёрсток.

— Две оленьи — хороши, — сказал он наконец. — Летняя — так себе. Лисья — старая.

— Лисья — мягкая, — ответил Эйнар. Голос прозвучал глухо, непривычно — он так редко говорил, что связки с трудом выталкивали слова. — На воротник пойдёт.

Бранн посмотрел на него поверх шкур. Взгляд был тяжёлый, изучающий.

— На воротник? — переспросил он. — Кому? Тебе?

Эйнар промолчал.

— Ладно, — Бранн махнул рукой. — Цену знаешь. Две оленьи — по пять мер соли, летняя — три, лисья — две. Итого пятнадцать мер. Или мукой, или пополам. Как хочешь.

Эйнар кивнул. Цена была обычной, даже чуть выше, чем в прошлый раз. Бранн не обманывал — может, потому, что боялся, что Эйнар уйдёт к другому старейшине, а может, потому, что сегодня был в хорошем настроении. Какая разница.

— Пополам, — сказал Эйнар. — Восемь мер соли, семь муки.

Бранн хмыкнул — не то одобрительно, не то насмешливо. Повернулся, ушёл в дом. Через минуту вернулся с двумя мешками — один с солью, другой с мукой. Мешки были небольшими, затянутыми кожаными ремешками.

Он не подошёл к Эйнару — поставил мешки у порога, на снег, отступил на шаг и кивнул:

— Забирай.

Эйнар подошёл, поднял мешки. Соль тяжелее — потянула руку вниз. Мука легче, но мешок был больше, неповоротливый. Он перекинул соль через плечо, муку взял в руку.

— Сын Пепла, — сказал Бранн, когда он уже повернулся, чтобы уйти.

Эйнар остановился, не оборачиваясь.

— Ты бы не ходил сюда так часто, — добавил Бранн. Голос его звучал почти спокойно, почти беззлобно. — Люди боятся. Я тоже не рад тебя видеть, но мне шкуры нужны. А людям — не нужны твои шкуры. Людям нужно, чтобы ты исчез. Понял?