Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 15)

Эйнар помолчал. Потом кивнул — раз, коротко, — и пошёл прочь.

XIV

На обратном пути через площадь он снова прошёл мимо женщин у колодца.

Теперь их было больше — человек шесть, может, семь. Они стояли плотной группой, сдвинувшись, как стадо, почуявшее хищника. В руках у некоторых были вёдра, у одной — коромысло. Все смотрели на Эйнара.

Он шёл, не сворачивая. Мешки оттягивали плечи, снег скрипел под сапогами.

И тогда кто-то — он не понял, кто именно, голос был женский, но неразличимый, — сказал громко, на всю площадь:

— Принёс бы кто беду.

Сказал не в спину — в лицо. Громко, нарочито, чтобы он слышал.

Эйнар не остановился.

— Сын Пепла, — добавил другой голос, мужской, откуда-то сбоку, из-за плетня. — Исчадие. Морок.

— Проходи, проходи, глазастый, — третий, тоже женский, противный, с дребезжанием. — Нечего тебе здесь делать.

Эйнар шёл.

Камней больше не кидали. Но слова били больнее камней.

Он не отвечал. Никогда не отвечал. Ответы — это диалог, а диалог предполагает, что другая сторона готова слушать. Эти люди не были готовы слушать. Они были готовы бояться и ненавидеть. И ничего, что он мог сказать, не изменило бы этого.

Он вышел с площади, прошёл мимо последних домов, мимо покосившегося плетня, мимо старой, засохшей ивы, которая росла у околицы и которую в деревне называли «ведьминой». И только когда он ступил на тропу, ведущую в лес, — только тогда он выдохнул.

Выдохнул так, будто не дышал все последние десять минут.

Часть четвёртая: Лесной переход

XV

Лес принял его, как принимают домой блудного сына — без упрёков, без вопросов, с тихой, молчаливой лаской.

Деревья сомкнулись за спиной, скрыв деревню, скрыв площади, скрыв женщин с вёдрами и Бранна с его тяжёлым взглядом. Остались только сосны, берёзы, снег и тишина.

Но тишина была не той, что раньше.

Эйнар шёл, переставляя ноги, и чувствовал, как дрожат руки. Не от холода — от напряжения, которое наконец отпускало, оставляя после себя пустоту и слабость. Он нёс соль, нёс муку, нёс на плечах тяжесть чужой ненависти, и эта тяжесть была тяжелее любого мешка.

Он хотел остановиться, сесть на пенёк, закрыть глаза и просто посидеть, ни о чём не думая. Но не мог. Если он остановится сейчас, он не встанет. Он сядет в снег, и будет сидеть, и будет слушать, как внутри, под рёбрами, затихает дар, и не сможет заставить себя подняться.

Поэтому он шёл. Шаг за шагом. Механически, как заведённый механизм, который не знает усталости, потому что усталость — это для живых.

XVI

Шёпот начался, когда он прошёл около получаса.

Сначала — едва слышный, как ветер в сухой траве. Эйнар не обратил внимания — в лесу всегда есть звуки, даже когда кажется, что тихо. Снег скрипит, ветки поскрипывают, где-то далеко дятел стучит.

Но шёпот приближался.

Он стал громче, чётче, различимее. И в нём, в этом шёпоте, были слова. Не просто звуки — слова. Настоящие, человеческие слова, произнесённые шёпотом, но с той отчётливостью, которая бывает только во сне.

Эйнар остановился, прислушался.

Шёпот затих.

Он постоял минуту, другую. Ничего. Только лес, только ветер, только собственное дыхание.

— Показалось, — сказал он вслух, чтобы убедить себя. Голос прозвучал неуверенно.

Он пошёл дальше.

Шёпот вернулся через двести шагов.

Теперь он был прямо за спиной. Эйнар слышал его так отчётливо, будто кто-то стоял в двух шагах и шептал ему на ухо. Шёпот был неразборчивым — слова сливались в сплошной поток, в котором нельзя было уловить ни начала, ни конца. Но интонация… интонация была узнаваемой.

Она была насмешливой.

Эйнар резко обернулся.

Никого.

Тропа пуста. Снег нетронут. Ни следов, ни теней, ни движения. Только деревья, только сугробы, только серое небо над головой.

Сердце колотилось где-то в горле, больно и часто. Эйнар сжал кулаки, заставив себя дышать ровно.

— Кто здесь? — спросил он.

Тишина.

— Кто здесь?! — повторил он громче.

Ничего.

Он постоял ещё минуту, вглядываясь в чащу, в темноту между стволами, в те места, где могли бы спрятаться человек или зверь. Никого.

Он повернулся и пошёл дальше. Но теперь он шёл быстрее, почти бегом, и не оборачивался.

XVII

Шёпот преследовал его до самой хижины.

Он то отставал, то нагонял, то затихал совсем, то возвращался с новой силой. Временами Эйнару казалось, что шёпот идёт не снаружи, а изнутри — из его собственной головы, из того тёмного места, где жил его дар. Временами ему чудилось, что шёпот говорит с ним на языке, которого он не знает, но который понимает — так понимают музыку, не зная нот.

Он пытался не слушать. Сосредоточиться на дороге, на снеге, на том, как ноги перебирают по насту, как мешки оттягивают плечи, как соль колется сквозь дерюгу. Но шёпот проникал сквозь все преграды, сквозь все мысли, сквозь все попытки заткнуть уши.

И в конце концов, когда хижина уже показалась из-за деревьев, Эйнару показалось, что он разобрал слова.

Два слова.

Всего два.

«Сын Пепла».

Он замер как вкопанный.

Сын Пепла. Так его называли в деревне. Так называли его мать и отец — за глаза, когда думали, что он не слышит. Так называли его те, кто знал его с детства, и те, кто никогда не видел его раньше.

Но лес не мог знать этого имени. Лес не мог шептать его.

Если только это не был…

Он не закончил мысль. Не захотел.

Он подошёл к хижине, толкнул дверь плечом, ввалился внутрь, и захлопнул дверь за собой с такой силой, что щеколда едва не сломалась.

Часть пятая: Дом

XVIII

В хижине было темно — печь давно погасла, и только редкие угли ещё тлели, бросая багровые блики на стены.

Эйнар поставил мешки с солью и мукой на пол, прислонил их к лавке, и сел на лежанку, тяжело дыша. Руки дрожали — не от холода, не от усталости, от страха. Да, страха. Он признал это, потому что врать самому себе было глупо.