Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 16)

Он боялся.

Не людей — их он уже не боялся, с ними было всё ясно. Он боялся того, что шептало ему в лесу. Боялся своего дара, который становился сильнее, который выходил из-под контроля, который начинал говорить с ним голосом, которого он не узнавал.

Он сидел на лежанке, сжавшись в комок, и смотрел на ведро.

Ведро стояло в углу, накрытое тряпкой. Тряпка лежала ровно — он не проверял её сегодня с утра, но она не сбилась, не сползла. Вода под тряпкой была тёмной, почти чёрной, и в ней, если заглянуть, отражалось его лицо — бледное, измождённое, с тёмными кругами под глазами.

Или не его.

Он не знал. И не хотел проверять.

Он встал, подошёл к печи, разжёг огонь. Пальцы слушались плохо — дрожали, соскальзывали с кремня, и искра падала не туда, куда нужно. Он злился на себя, на свою слабость, на свой страх, и эта злость помогла. На четвёртый раз трут занялся, и через несколько минут огонь уже весело потрескивал в печи, разгоняя темноту.

Свет заполнил хижину — жёлтый, тёплый, знакомый. Тени затанцевали на стенах, и среди этих теней Эйнару снова почудилось что-то чужое — чья-то фигура, чей-то силуэт, стоящий за его спиной.

Он обернулся.

Никого.

Только его собственная тень, длинная и кривая, тянулась от печи к двери, дрожа в такт пламени.

XIX

Он не стал проверять ведро. Не стал смотреть в воду, не стал искать отражений, не стал искушать судьбу.

Вместо этого он принялся за работу.

Работа — вот что спасало его всегда. Работа, которая не оставляла времени на мысли, на страхи, на шёпот. Работа, в которой тело двигалось само, без участия разума, и разум мог отключиться, отдохнуть, спрятаться в тёплую, безопасную пустоту.

Он высыпал соль из мешка в глиняный горшок, тот, что стоял под лавкой. Соль была серой, крупной, с каменной крошкой — но это была соль, и это было хорошо. Он прикрыл горшок деревянной крышкой, придавил камнем, чтобы мыши не добрались.

Потом — мука. Он пересыпал её в берестяной короб, тот, который сам сплёл прошлым летом из берёсты, вымоченной в воде. Короб был герметичным — мука в нём не сырела и не покрывалась плесенью. Эйнар затянул короб ремешком и поставил на полку, повыше, подальше от влаги и грызунов.

Потом он принялся за шкуры, которые остались в мешке. Не те, что он отдал Бранну, — другие, старые, которые не взяли в прошлый раз. Лисьи и заячьи, мелкие, с дырами и проплешинами. Он решил их выделать — замочить в золе, отскоблить, просушить, потом продать подешевле или обменять на что-нибудь полезное.

Работа была грязной, вонючей, неприятной. Но она была работой.

Он скоблил шкуры, пока не начали ныть плечи и не заболели пальцы. Он скоблил, пока пот не залил глаза и не закапал на шкуры, смешиваясь с золой и жиром. Он скоблил до тех пор, пока в голове не осталось ни одной мысли, кроме тупого, животного ритма: скребок — шкура, скребок — шкура, скребок — шкура.

А когда он закончил и распрямил спину, то почувствовал, что дрожь прошла. Усталость вытеснила страх. И шёпот — настоящий шёпот, тот, что преследовал его в лесу, — теперь казался далёким, почти нереальным.

Эйнар вытер руки о тряпку, подошёл к печи, повесил котелок с водой.

— Заварим чай, — сказал он вслух. — И будем жить дальше.

XX

Чай — точнее, травяной настой — он пил долго, маленькими глотками, глядя в огонь.

Пламя танцевало, отбрасывая тени на стены. Тени были длинными, кривыми, похожими на людей, которые стояли вокруг и смотрели на него. Эйнар знал, что это просто игра света. Но сегодня он смотрел на них с осторожностью, готовый в любой момент отвернуться, если тени начнут двигаться неправильно.

Они не двигались.

Он допил настой, поставил ковш на полку. Потом лёг на лежанку, натянул овчину до подбородка, закрыл глаза.

Печь потрескивала. Ветер за стеной выл, тонко и жалобно.

Шёпота не было.

Только тишина — та самая, пустая, которая была у него дома.

Эйнар провалился в сон, и во сне не было ни отражений, ни смертей, ни людей, которые крестятся и отворачиваются. Только лес. Только снег. Только он сам, идущий по тропе, ведущей в никуда.

Он шёл и не оглядывался.

Завтра будет новый день. А сегодня — сегодня он выжил. И это было главным.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 3

ГЛАВА 4. ОСКОЛОК ПАМЯТИ

---

Часть первая: Рука на осколке

I.

Он просидел у печи до тех пор, пока угли не превратились в пепел.

Эйнар не заметил, как прошло время. Сначала он смотрел на огонь — как пламя лижет берёзовые поленья, как искры взлетают вверх и гаснут, не долетев до потолка. Потом огонь стал тише, потом совсем затих, оставив после себя только тлеющие угли, похожие на красные глаза, которые смотрели на него из темноты. Потом и угли погасли.

Хижина наполнилась холодом. Не резким, не тем, от которого стучат зубы, — медленным, ползучим, который пробирается под одежду, под кожу, под рёбра. Эйнар поёжился, но не встал, чтобы подбросить дров. Не потому, что лень — просто не было сил. Не физических — душевных.

Дорога в деревню вымотала его больше, чем три дня охоты подряд. Не тяжестью мешков, не долгой ходьбой — людьми. Их взглядами. Их шёпотом. Тем, как они отворачивались, крестились, сплёвывали через плечо.

И тем шёпотом в лесу — потом, на обратном пути. Тем, который не мог быть настоящим, потому что в лесу никого не было. Но был.

Эйнар сидел на лежанке, ссутулившись, и смотрел на свои руки. Руки лежали на коленях — большие, жилистые, с узловатыми пальцами. На правой, между большим и указательным, темнела впадина — след от ожога, который он получил много лет назад. Он почти не помнил, как это случилось. Кажется, вытаскивал уголёк из костра голыми руками, когда был мальчишкой. Или не уголёк. Что-то другое.

Он потёр шрам большим пальцем левой руки, чувствуя бугристую, неровную поверхность. Кожа в этом месте была тонкой, блестящей, без волос — навсегда отмеченная огнём.

— Серебро, — вдруг сказал он вслух.

Голос прозвучал хрипло, чуждо — будто говорил не он, а кто-то другой, кто застрял у него в горле и теперь пытался выбраться.

Он не понял, зачем сказал это слово. Оно пришло само, из ниоткуда, из той чёрной тишины, что накопилась внутри за долгие годы молчания. Серебро. Металл, который блестит. Металл, который отражает. Металл, которого он избегал всю жизнь.

Эйнар поднялся, подошёл к лежанке, опустился на колени. Засунул руку под доски — туда, где в выдолбленной в земле ямке хранилось то, что он не выбрасывал, но и не смотрел. Ладонь нащупала берестяной короб — шершавый, прохладный, с тугим ремешком, который он завязал много лет назад и с тех пор не развязывал.

Он вытащил короб, сел на пол, прислонившись спиной к лежанке.

II.

Короб был сплетён из берёсты ещё его матерью. Эйнар не помнил, как она это делала — только смутные обрывки: её пальцы, быстрые и ловкие, полоски жёлтой коры, миска с горячей водой, в которой она размачивала берёсту, чтобы та стала гибкой. Потом короб сушили на печи, и он пах дымом и лесом, и этот запах сохранился до сих пор, хотя прошло уже больше двадцати лет.

Эйнар провёл пальцами по плетению. Берёста была тёмной, почти чёрной в некоторых местах, кое-где потрескалась и отходила. Короб доживал свой век. Как и всё в этой хижине. Как и он сам.

Он долго сидел, не развязывая ремешка. Пальцы дрожали — не от холода, от того, что внутри, под рёбрами, снова заворочался дар. Он чувствовал это как тяжесть, как тупую, ноющую боль, которая начиналась где-то в солнечном сплетении и расходилась волнами к рукам, к ногам, к голове.

— Не сейчас, — прошептал он. — Пожалуйста. Не сейчас.

Дар не слушался. Или слушался, но не хотел отступать. Тяжесть росла, и Эйнар понял: если он откроет короб сейчас, если посмотрит на то, что внутри, — видение придёт. Он не знал, какое — хорошее или плохое, своё или чужое, — но знал, что оно придёт. Неизбежно, как рассвет.

Он закрыл глаза и сосредоточился на дыхании.

Вдох. Холодный воздух обжёг ноздри.

Выдох. Пар растворился в темноте.

Вдох. Выдох.

Он считал дыхания, как учил себя в юности, когда припадки были особенно сильными и он боялся, что сойдёт с ума. Раз, два, три, четыре, пять. С каждым выдохом тяжесть становилась чуть меньше, боль чуть тише. На десятом вдохе дар успокоился — не исчез, нет, он никогда не исчезал, — но отступил, затаился, как зверь в норе, который чувствует опасность, но не решается вылезти.

Эйнар открыл глаза.

Развязал ремешок.