Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 18)

Эйнар убегает. Но кулон всё ещё у него перед глазами — блестит, качается на груди матери, отражает свет, людей, небо.

Он думает: «Особенный». Это хорошее слово или плохое?

Он не знает.

VIII.

Дети играют у реки.

Река называется Терновкой, потому что по берегам растёт дикий тёрн — колючий, низкий, с чёрными ягодами, которые сладкие только после первых заморозков. Сейчас лето, ягоды зелёные, твёрдые, их не едят. Но дети всё равно лезут в кусты, потому что там можно спрятаться, и там прохладно, и там водятся ящерицы — быстрые, зелёные, с отбрасывающимися хвостами.

Эйнар не лезет в кусты. Он сидит на траве, смотрит на реку и думает о кулоне. О серебре. О том, как в гладкой блестящей поверхности отражается всё вокруг — небо, деревья, люди.

Он хочет посмотреть ещё. Попросить у матери. Но мать занята у печи, и отец где-то с мужиками, и некому снять кулон с шеи.

— Эйнар! — кричит кто-то. — Иди сюда!

Это Торкель. Сын кузнеца. Ему, наверное, лет десять или одиннадцать — он намного старше Эйнара, и намного больше, и он главный среди мальчишек. У Торкеля светлые волосы, выгоревшие почти добела, и руки в цыпках и царапинах, и голос громкий, командный.

— Иди, говорю!

Эйнар подходит.

Торкель стоит на бревне, которое перекинуто через реку. Бревно толстое, старое, поросшее мхом. Один конец лежит на этом берегу, другой — на том. Вода под бревном тёмная, глубокая — здесь, у старой ивы, река вымыла яму, и дна не видно даже в самый солнечный день.

— Смотри, — говорит Торкель и проходит по бревну туда-обратно, балансируя руками. — Легко!

Другие мальчишки — их четверо или пятеро — смотрят с восхищением и завистью. Никто из них не решается повторить. Бревно узкое, мох скользкий, а вода внизу чёрная и холодная, даже летом.

— Слабаки, — усмехается Торкель. — Эйнар, ты?

Эйнар качает головой. Он умеет лазать по деревьям и прыгать через канавы, но бревно над водой — это страшно.

— Испугался, — Торкель сплёвывает в воду. — Все вы трусы. А я — нет. Я даже с закрытыми глазами могу.

Он закрывает глаза и делает шаг. Бревно поскрипывает. Мох скользит под подошвой. Торкель широко расставляет руки, ловит равновесие — и идёт. Медленно, осторожно, но идёт.

— Молодец! — кричат мальчишки.

Эйнар смотрит на Торкеля, потом на воду, потом куда-то в сторону, туда, где у печи хлопочет мать. На её груди блестит кулон.

Он не знает, зачем смотрит. Просто взгляд падает, и серебряная поверхность ловит солнце, и в ней — отражение. Не лица матери. Не неба. Река.

Отражение реки.

Но не той, которая течёт рядом, тёмная и глубокая. Другой. Замёрзшей. С белыми берегами, с серым льдом, с чёрной водой, видной сквозь трещины.

Эйнар смотрит в кулон, и кулон смотрит на него.

IX.

Видение приходит не сразу.

Сначала — только ощущения. Холод, которого нет в летний день. Запах — не мёда и дыма, а сырой земли, гниющих листьев, чего-то кислого и острого. Звук — не крики детей и скрип колодца, а глухой, тяжёлый треск ломающегося льда.

Эйнар замирает. Ему страшно, но он не может отвести взгляд. Пальцы, сжимающие кулон (когда он успел его взять? — мать же не давала, он висел у неё на шее секунду назад), немеют, становятся чужими.

Кулон приближается. Или его взгляд проваливается внутрь. Серебряная поверхность становится глубже, чем должна быть. В ней — не отражение, а окно. Окно в другое время.

Он видит реку.

Но не летнюю — зимнюю. Берега засыпаны снегом, кусты тёрна голые, чёрные, тянутся к небу, как скрюченные пальцы. Река замёрзла, лёд толстый, ноздреватый, с белыми прожилками. На льду стоит прорубь — квадратная, чёрная, как глаз.

Возле проруби стоит мальчик.

Торкель.

Эйнар узнаёт его по светлым волосам и по куртке из овчины, которую Торкель носит всю зиму. Но сейчас Торкель не в куртке — он в одной рубахе, мокрой, облепившей тело. И он не стоит — он стоит на коленях, упёршись руками в лёд, и лёд трескается под ним.

Торкель смотрит в прорубь. В чёрную воду. Оттуда, из глубины, кто-то смотрит на него. Эйнар не видит лица — только бледное пятно, два тёмных провала глаз, и рот, открытый в беззвучном крике.

— Помогите! — кричит Торкель. Но его голос звучит тихо, будто из-под воды. — Помогите, я тону!

Он не тонет. Он ещё на льду. Но лёд трескается всё больше, и под ним — не дно, а бездна, чёрная, холодная, и она тянет его вниз, ещё не тело, а душу.

Эйнар хочет закричать, но не может. Горло сжато, язык прилип к нёбу. Он видит, как Торкель оступается — не по своей воле, его тянет, кто-то хватает его за щиколотку и дёргает.

Торкель падает.

В прорубь.

Вода смыкается над ним. Светлые волосы мелькают в темноте — раз, другой. Рука взметается над льдом, хватается за тонкую корку, лёд трескается, рука исчезает.

Глаза. Глаза из-под воды. Широко открытые, белые, с точечными зрачками. В них — ужас, которого Эйнар никогда не видел. Ужас человека, который понял, что сейчас умрёт.

И тишина.

Абсолютная, ледяная тишина.

X.

Видение исчезает так же внезапно, как пришло.

Эйнар стоит посреди летнего дня, сжимая в руке материн кулон. Пальцы белые, закоченевшие — будто он и правда держал лёд, а не серебро. Вокруг — крики детей, смех взрослых, запах жареного мяса.

— Мам! — орёт он, не узнавая своего голоса — он стал тоньше, выше, испуганнее. — Мам, мам!

Мать поворачивается, видит его лицо — белое, с огромными глазами, — и бросает лопату.

— Эйнар? Что с тобой?

— Кулон! — кричит он. — Я видел, в кулоне! Торкель тонет!

Мать смотрит на кулон. Потом на реку, где дети всё ещё играют на бревне. Торкель стоит на том берегу, живой и невредимый, и смеётся над мальчишкой, который упал в крапиву.

— Что ты видел? — мать опускается перед ним на корточки, берёт за плечи. Сильно, почти больно. — Что ты видел, Эйнар?

— Он утонет! В проруби! Зимой! Я видел!

Мать бледнеет. Ещё сильнее, чем он. Её лицо становится серым, будто пепел.

— Не говори так, — шепчет она. — Никому не говори. Понял?

— Но мам, я видел, я...

— Никому! — Она трясёт его, и кулон выскальзывает из его пальцев, падает на траву. — Молчи! Молчи, слышишь?

Она поднимает кулон, дрожащими руками вешает обратно на шею, прячет под рубаху. Серебро холодит кожу, и мать вздрагивает.

— Забудь, — говорит она. — Ты ничего не видел. Это была игра. Понял?

Эйнар не понимает. Он видел. Ясно, чётко, неотвратимо. Торкель тонет в проруби, а сейчас лето, и проруби нет, и лёд не трещит, и солнце светит. Но видение было настоящим. Он знает это так же точно, как знает, что трава зелёная, а небо голубое.

— Иди, — мать подталкивает его к дому. — Иди, умойся. И не думай об этом.

Он идёт. Но об этом он думает.

XI.