Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 19)

Отец находит его за амбаром, где Эйнар сидит на бревне и смотрит в землю. Не плачет — слёзы кончились. Просто сидит, обхватив колени руками, и смотрит.

Отец садится рядом. Молчит. Долго молчит — минуту, две, пять. Потом кладёт тяжёлую ладонь ему на макушку, гладит волосы — неловко, неумело, будто в первый раз.

— Мать сказала, — наконец говорит он. Голос низкий, хриплый, как всегда. — Ты что-то видел.

Эйнар кивает.

— Что?

— Торкель утонет. Зимой. В проруби.

Отец молчит. Потом спрашивает:

— Ты видел это сейчас или... потом?

— Не знаю. Кажется, потом. Он был старше. Я не узнал.

Отец вздыхает. Тяжело, со всхлипом — будто у него что-то болит внутри и он не может это вылечить.

— И никому больше не говори, — говорит он. — Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Повтори.

— Никому не скажу.

Отец убирает руку. Встаёт. Смотрит куда-то вдаль, на реку, на костёр, который уже начали зажигать, потому что стемнело.

— Я знал, — говорит он тихо. — Знал, что так будет. Твоя бабка... она тоже видела. И прабабка. Проклятие это, что ли. Или дар. Не пойму.

Эйнар смотрит на отца. В вечернем свете лицо отца кажется старым, усталым, изрезанным морщинами, которых утром не было.

— Я боюсь, пап.

— Бойся. Это правильно. Но молчи. Потому что люди не любят тех, кто видит то, чего не должны видеть.

Отец уходит. Эйнар остаётся один, сидит на бревне, пока костёр не разгорается в полную силу и тени не начинают плясать вокруг, чёрные и страшные, похожие на тех, кто живёт в отражениях.

XII.

Зимой, через пять месяцев, Торкель утонул в проруби.

Эйнару тогда было семь с половиной, и он уже почти забыл о видении. Дети забывают. Или вытесняют. Или просто растут, и прошлое кажется сном, который не имеет значения.

В тот день было холодно — трескучий мороз, от которого деревья трескались, как сухари. Река замёрзла насквозь, и мужики рубили проруби, чтобы поить скотину. Торкель пошёл с отцом, хотел помочь — или просто посмотреть. Он стоял на краю проруби, нагнулся над водой, и лёд под ним треснул.

Его вытащили через десять минут. Но было поздно. Синий, холодный, мёртвый. Кузнец выл так, что было слышно в соседней деревне. Мать кузнеца упала в снег и не вставала, пока её не унесли в дом.

Эйнар узнал об этом от соседского мальчишки, который прибежал к нему с круглыми глазами и крикнул: «Торкель утонул!». Эйнар посмотрел на него, хотел сказать: «Я знал», — но вспомнил отцовские слова. И не сказал.

Он не пошёл смотреть. Он сидел дома, в углу, и смотрел на свои руки, на которых не было ни крови, ни снега, ни воды. Чистые руки. Но он чувствовал себя убийцей.

Потом пришла мать. Встала на колени перед ним, взяла его лицо в ладони, посмотрела в глаза.

— Ты видел? — спросила она шёпотом.

Эйнар кивнул.

Мать заплакала. Не громко, без всхлипов — просто слёзы потекли из глаз, одна за другой, скатились по щекам, упали на его колени.

— Прости, — сказала она. — Прости, сынок. Я не должна была давать тебе кулон.

Он не понял тогда, зачем она просит прощения. Понял позже. Когда его начали называть «Мороком». Когда камни полетели в спину. Когда отец умер, глядя на него с таким выражением, в котором было не только усталость, но и страх.

---

Часть третья: Огонь и серебро

XIII.

Эйнар не помнил, как кулон разбили.

Было или после смерти Торкеля, или позже. В его памяти остались только обрывки: крик матери, тяжёлая рука отца, падающая на стол, звон металла и треск.

Вспоминать это было больно. Но память не спрашивала разрешения.

Он снова видел: дом, вечер, масляный светильник на столе. Мать сидит на лавке, теребит кулон, который снова надела — впервые после того лета. Отец стоит у двери, смотрит на неё, и в его взгляде — не гнев, а что-то другое, похожее на отчаяние.

— Сними, — говорит отец.

— Не сниму. — Мать сжимает кулон в кулаке. — Это моё. Его подарил ты.

— Я был дурак. Сними.

— Нет.

Отец подходит к столу, кладёт руку на кулон. Не вырывает — просто держит, и его пальцы дрожат, как всегда.

— Он видел, — говорит отец. — Из-за него мальчик умер.

— Из-за меня, — мать поднимает голову, смотрит отцу в глаза. — Я дала ему кулон. Я знала, чем это кончится. Знала.

— Зачем?

— Не знаю. Хотела, чтобы он понял. Понял, кто он. Или что он.

Отец выпрямляется, отворачивается. Стучит кулаком по косяку — глухо, бессильно.

— Что теперь будет? — спрашивает он.

— Ничего. Теперь он знает. А мы — будем жить.

Эйнар стоит в дверях, смотрит, слушает. Ему холодно, хотя в доме жарко натоплено. Он хочет заговорить, но не знает, что сказать. Слов нет. Слов вообще не было в тот вечер — только молчание, только взгляды, только звон серебра, когда кулон упал на пол и покатился в угол.

XIV.

Кулон разбили позже. Не отец — мать.

Это случилось через несколько дней после смерти Торкеля. Эйнар помнил, как мать вышла на улицу, держа кулон в руке. Снег скрипел под её сапогами. Мороз щипал лицо, и она щурилась, но шла прямо, не сворачивая, к кузнице.

— Зачем, мать? — спросил кто-то из соседей.

Она не ответила.

Она вошла в кузницу, где кузнец — отец Торкеля — сидел на скамье, сгорбленный, молчаливый. Он поднял голову, увидел кулон, и его лицо исказилось. Не гневом — болью.

— Уйди, — сказал кузнец.

— Разбей, — ответила мать.

— Уйди, говорю.

— Разбей его. Ты должен.

Кузнец встал, взял молот. Молот был тяжёлый, кузнечный, с длинной рукоятью. Он поднял его, но не ударил — замер, глядя на мать.

— Он не виноват, — сказал кузнец. — Твой сын не виноват. Я знаю.