Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 21)

О людях, которые боялись его, потому что он видел то, чего не должны видеть люди.

И о себе. О том, кем он стал. Охотник. Изгой. «Сын Пепла». «Морок». Человек, который не смеет смотреться в зеркала, потому что в них — смерть.

— Но не только смерть, — вдруг сказал он вслух. — Я видел и другое. Старика на поляне. Себя. Умирающего с улыбкой. Может, там, в отражениях, есть не только конец. Может, есть и начало.

Он не знал, правда это или ложь. Но в этой мысли было что-то тёплое, что-то, что помогало уснуть.

Он провалился в сон, и во сне не было ни отражений, ни смертей. Только летний день, зелёная трава, серебряный кулон, блестящий на солнце, и мать, которая улыбается ему и говорит:

— Не бойся, сынок. Всё будет хорошо.

Он проснулся затемно, и на щеке его была влажная дорожка.

---

КОНЕЦ ГЛАВЫ 4

ГЛАВА 5. ТАНЕЦ ВОРОНОВ

Часть первая: Утро после воспоминаний

I

Он проснулся от того, что печь погасла.

Не от холода — холод был привычен, он научился спать в нём, как спят в мокрой одежде — смирно и без надежды на тепло. От тишины. От той особенной, липкой тишины, которая наступает, когда угли перестают потрескивать и даже ветер затихает, будто боится разбудить того, кто живёт в этой тишине. Тишина была плотной, почти осязаемой — её можно было резать ножом, как замёрзшее масло. Эйнар лежал и слушал, как внутри этой тишины рождаются другие звуки: собственное дыхание — хрипловатое, с левой стороны, там, где прошлой зимой прихватило лёгкие; редкие капли талой воды, падающие откуда-то с потолка — наверное, снег подтаял от вчерашнего тепла, а потом снова замёрз, и теперь потихоньку оттаивает; мышь, скребущаяся под полом, — глухо, настойчиво, будто она строит гнездо или грызёт корку забытой лепёшки.

Эйнар лежал на спине, глядя в потолок, где в щели между брёвнами серела ранняя заря. Небо только начинало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Он не пошевелился. Тело было тяжёлым, налитым свинцом, будто он не спал, а провёл ночь, таская камни на гору. Голова гудела — глухо, с переливами, как далёкий колокол, который ударяют раз в минуту, и каждый удар отдаётся в висках, в затылке, в глазах.

Вчерашнее сидело в нём.

Он достал короб. Он развернул тряпицу. Он смотрел на осколок — нет, не смотрел, он только держал его в руке, зажмурившись, крепко-накрепко, так, что серебро впилось в ладонь острыми краями, оставив на коже красные полоски — следы, похожие на царапины от кошачьих когтей. Но память всё равно хлынула. Она не спрашивала разрешения. Она пришла сама, как приходит вода в прорванную плотину — неудержимо, яростно, сметая всё на своём пути.

Летний праздник. Запах жареного мяса и медовых лепёшек. Костёр, который ещё не зажгли, но уже сложили — высокий, из сосновых брёвен и берёзовых веток. Мать в белой рубахе, вышитой по вороту красными нитками. Кулон на её груди — серебряный, гладкий, с вырезанным на нём Древом жизни. Кулон, который блестел на солнце и отражал всё вокруг: небо, деревья, людей, детей, бегающих между взрослыми.

И он — маленький, семилетний, с пыльными коленями и разбитым локтем (упал с забора, когда гнался за ящерицей). Он смотрит на кулон. Он хочет его потрогать. Мать снимает цепочку, кладёт кулон на его ладонь — тяжёлый, прохладный, скользкий. И в этой гладкой поверхности, в этом маленьком серебряном зеркальце, он видит не себя — прорубь, зимний лес, мальчика, который тонет в чёрной воде. Торкеля. Сына кузнеца. Торкеля, который стоит на бревне над рекой и смеётся, а через минуту — нет, через пять месяцев — будет лежать на льду, синий, холодный, мёртвый, с открытыми глазами, полными ужаса.

Эйнар не хотел вспоминать. Но память была сильнее его воли.

Он видел лица — матери, отца, кузнеца, который разбил кулон молотом на наковальне. Слышал звон серебра — резкий, высокий, похожий на крик. Чувствовал запах — дыма, пота, страха. Тот самый запах, который преследовал его всю жизнь, который въелся в одежду, в стены хижины, в кожу. Запах человека, который знает, что его боятся, и ничего не может с этим сделать.

Эйнар закрыл глаза снова, но веки не спасали от воспоминаний. Они были под веками, в темноте, на внутренней стороне черепа — яркие, болезненные, как ожог, который не заживает годами. Он знал: чтобы прогнать их, нужно встать. Нужно двигаться. Нужно делать что-то руками — колоть дрова, скоблить шкуры, месить тесто. Что угодно, только не лежать и не вспоминать.

— Вставать, — сказал он вслух. Голос прозвучал глухо, с хрипотой. — Вставай, Сын Пепла. День не ждёт.

Он сел, свесил ноги с лежанки. Пол был холодным — пятки нащупали знакомые неровности: ямку у левой ножки, камешек, вмёрзший в землю, ложбинку, которую протоптали его собственные шаги за десять лет. Он пошевелил пальцами ног в шерстяных носках. Носки были штопаные, в трёх местах, дыра на правом мизинце снова расползлась — нужно было зашить, но не сегодня. Сегодня нужно было идти в лес. Лес лечил. Лес заставлял забывать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.