Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 17)

III.

Внутри короба лежали вещи, которые не имели цены. Никто не дал бы за них и горсти соли, но для Эйнара они были дороже любых шкур.

Птичье перо — воронье, чёрное, с синеватым отливом. Он нашёл его в день, когда умерла мать. Перо лежало на пороге хижины, будто кто-то положил его специально. Эйнар тогда поднял его, хотел выбросить, но почему-то не выбросил. Сунул в карман, а потом — в короб. И с тех пор перо лежало там, напоминая о том, что даже ворон, вестник смерти, может быть красивым.

Камешек с реки — гладкий, серый, с белой прожилкой. Он подобрал его в тот день, когда впервые увидел своё отражение и не испугался. Ему было тогда пятнадцать. Он стоял на коленях у ручья, смотрел на воду, и вода смотрела на него. Никаких видений. Только усталое, загорелое лицо, покрытое веснушками и грязью. Он взял камешек со дна, сжал в кулаке и унёс с собой. Камешек был холодным, гладким, и в нём ничего не отражалось. Безопасный камешек. Единственная вещь, глядя на которую он не боялся увидеть смерть.

Уголёк — чёрный, лёгкий, рассыпающийся в пальцах. От чего он остался — от костра, от печи, от пожара — Эйнар уже не помнил. Уголёк лежал в коробе с самого начала, с тех пор, как мать сплела этот короб и сказала: «Это для твоих сокровищ». Тогда у него были другие сокровища — деревянная лошадка, которую вырезал отец, пёстрая ленточка, которую подарила какая-то девочка, и этот уголёк, чёрный и некрасивый, но почему-то самый ценный. Деревянная лошадка давно сгорела в печи — он сам бросил её в огонь, когда был злым и одиноким. Ленточка истлела, превратилась в труху. А уголёк остался.

И осколок.

Осколок лежал на дне короба, завёрнутый в тряпицу — серую, льняную, ту самую, которой Эйнар когда-то завешивал ведро. Тряпица была старой, вытертой, с бахромой по краям. Он взял её, развернул.

IV.

Серебро блеснуло даже в тусклом свете умирающих углей.

Осколок был маленьким — с ноготь большого пальца, чуть больше. Неровный, с оплавленными краями, которые застыли каплями, когда-то жидкими, а теперь твёрдыми и острыми. На внутренней стороне сохранился фрагмент узора — кусочек ветки, завиток, который мог быть листом или корнем. Дерево жизни. Его мать носила этот кулон на шее, и отец подарил его ей в день свадьбы, и бабка носила до этого, и прабабка — говорят, он был очень старым, этот кулон, старше самой Терновой Гривы, старше, может быть, даже Серых Холмов.

Эйнар держал осколок на ладони, не поднося к глазам. Он знал: если посмотреть на него — на полированную поверхность, которая чудом уцелела в огне, — можно увидеть что-то. Не обязательно смерть. Но что-то, что он не хотел видеть сегодня. Не сейчас. Не после того дня.

— Не смотри, — сказал он себе. — Не смотри, не надо.

Но пальцы уже подносили осколок ближе. Не слушались. Как всегда, когда дар просыпался. Эйнар зажмурился, сжал осколок в кулаке так, чтобы серебро впилось в ладонь острыми краями.

Боль отрезвила.

Он разжал кулак, положил осколок на тряпицу, замотал обратно.

Но воспоминание уже пришло.

Не через глаза — через кожу, через пальцы, через старый шрам на правой руке, который вдруг заныл, запульсировал, будто рана открылась снова, и из неё потекла не кровь, а память.

Эйнар закрыл глаза, и темнота за веками стала не чёрной, а золотистой, как огонь костра, и в этом огне начали появляться лица.

---

Часть вторая: Праздник солнцестояния

V.

Лето в Терновой Гриве было зелёным, шумным и пахло мёдом.

Эйнару семь лет. Он бегает по траве босиком, хотя мать велела надеть сапоги, потому что в траве могут быть змеи и острые камни и вообще «не приучен ты, сынок, к босоногой жизни, как другие дети». Но сапоги жмут, и в них жарко, и вообще — все бегают босиком, даже дочка кузнеца, которая зовётся Астрид и у неё косички рыжие, как хвост лисы.

Эйнар бегает и смеётся. Он смеётся легко, как все семилетние, — без причины, просто потому, что солнце светит, и трава щекочет пятки, и где-то там, у колодца, готовят жареного барана, а мать обещала дать ему самый большой кусок, с хрустящей корочкой.

Праздник летнего солнцестояния — самый весёлый день в году. Даже отец, который всегда хмурый и молчаливый, сегодня надел белую рубаху и не отмахивается, когда сосед хлопает его по плечу. Даже старая Хельга, травница, которую все боятся, потому что она знает травы, от которых можно уснуть навсегда, — даже она улыбается и дарит детям леденцы из мёда и корня солодки.

В центре площади сложили огромный костёр — из сосновых брёвен, берёзовых веток и сухой травы. Костёр ещё не зажгли — зажгут, когда стемнеет, и тогда все будут плясать вокруг огня, петь песни и прыгать через угли, чтобы год был удачным и плодородным.

Эйнар ждёт вечера. Но пока — день, солнце в зените, и ему жарко, даже в одной нательной рубахе.

Он ищет мать.

VI.

Мать стоит у печи, которую вытащили на улицу специально для праздника. Печь большая, глиняная, на колёсах — её толкали сюда всем миром, и теперь в ней пекут лепёшки, пироги с капустой и какие-то сладкие булочки, от которых у Эйнара текут слюнки.

— Мам, — кричит он, подбегая. — Мам, дай мне.

— Остынет — дам, — отвечает мать, не оборачиваясь. — Не вертись под ногами.

Она высокая, темноволосая, с усталым лицом и быстрыми руками. Эйнар похож на неё — та же худоба, те же серые глаза, тот же упрямый подбородок. Когда он смотрит в отражение воды (редко, очень редко — мать научила его бояться отражений, но он тогда ещё не понимал зачем), он видит её черты, её скулы, её улыбку. Материнская кровь. Проклятая кровь.

Но сегодня он об этом не думает. Сегодня он хочет булочку.

— Мам, я есть хочу.

— Потерпишь. — Она поворачивается, и на её груди что-то блестит. — Сначала праздник, потом еда. Порядок такой.

Эйнар смотрит на блестящее. Это кулон — серебряный, гладкий, на тонкой цепочке. На кулоне вырезано дерево — с корнями, которые уходят вниз, и ветвями, которые тянутся вверх, и стволом, на котором есть даже кора, если присмотреться.

— Красивый, — говорит он.

Мать улыбается. Редкая улыбка — у неё такое лицо, что когда она улыбается, кажется, будто солнце выглянуло из-за туч.

— Это мне отец подарил. Твой отец. В день свадьбы.

— А почему ты его не носишь? Я его раньше не видел.

Мать молчит, потом говорит:

— Боюсь. — И замолкает, будто сказала лишнее.

Эйнар не понимает, чего бояться в красивом кулоне. Он смотрит на блестящую поверхность и видит своё отражение — маленькое, искажённое, с огромными глазами и ртом, сложенным в «о». Это смешно, и он улыбается.

— Дай потрогать.

— Осторожно, — мать расстёгивает цепочку, снимает кулон и кладёт на ладонь Эйнару. — Только не урони. Серебро мягкое, может погнуться.

VII.

Кулон оказался тяжёлым. Намного тяжелее, чем думал Эйнар. Он лежал на детской ладони, прохладный и гладкий, и поверхность его была твёрдой и скользкой, как лёд на реке, по которому нельзя ходить — мать запрещала.

— Дерево, — говорит Эйнар, водя пальцем по резьбе. — А это что? Ветки?

— Ветки. Это Древо жизни. Оно растёт в центре мира, и на нём — все листья, все цветы, все плоды, какие только есть.

— А корни?

— Корни уходят глубоко-глубоко, туда, где мёртвые живут.

— А почему вверх и вниз одинаково?

Мать молчит. Потом говорит:

— Потому что жизнь и смерть — как отражения. Одно без другого не бывает.

Эйнару не нравится слово «смерть». Оно холодное и острое, как лезвие ножа. Он отводит взгляд от кулона, смотрит на мать. Та смотрит куда-то в сторону, на костёр, на людей, на небо — куда угодно, только не на него.

— Мам, — зовёт он.

— Что?

— А почему я не могу смотреться в зеркала?

Мать вздрагивает. Потом наклоняется, берёт его за плечи, смотрит прямо в глаза — серьёзно, почти страшно.

— Потому что, — говорит она шёпотом, — не все дети такие, как ты. Ты особенный. И то, что ты видишь в отражениях, другие не видят. И они этого боятся.

— А чего боятся?

— Того, чего не понимают.

Она целует его в лоб, забирает кулон, вешает обратно на шею. Цепочка тонкая, серебряная, блестит на солнце.

— Иди играй, — говорит мать. — И не думай о плохом.