Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 8)
Кровь была оленьей. Он знал этот запах — сладковатый, с металлическим оттенком, — как знал запах собственного пота или дыма от печи. Олень прошёл здесь не больше часа назад. Может, даже меньше — капли не успели затянуться плёнкой.
Он поднял голову и посмотрел вперёд. Следы уходили на север, в сторону ручья. Один след — чёткий, глубокий. Второй — волочился, неполный. Олень хромал на правую заднюю ногу. Ранен. Ослаблен. Идеальная добыча.
Эйнар ощутил, как внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось что-то тёплое. Не радость — нет, радость была давно забытым чувством. Скорее удовлетворение. Он нашёл след. Теперь оставалось только не спугнуть.
Он выпрямился и пошёл по следу, держа копьё наготове.
VI
Следы привели его к овражку, потом — к ручью.
Ручей замёрз, но лёд был тонким, с пузырьками воздуха внутри, и под ним чернела вода. Олень пересёк его в самом узком месте, оставив на льду глубокие царапины копытами. Эйнар перешёл следом, осторожно ступая — лёд прогибался, но держал.
За ручьём лес стал гуще, темнее. Сосны смыкались кронами, пропуская вниз только редкие лучи бледного утреннего света. Снега здесь было меньше — ветки задерживали его, и под ногами хрустела не каша, а сухая ледяная крупа. Воздух пах хвоей и чем-то сладковатым — трухой, гниющими пнями.
Эйнар замедлил шаг.
Он услышал дыхание раньше, чем увидел зверя.
Тяжёлое, прерывистое, с хрипом. Дыхание умирающего животного — не то чтобы жалобное, скорее обречённое. Эйнар замер за стволом толстой сосны и выглянул.
Олень стоял на поляне.
VII
Крупный самец. Огромный — таких он не видел уже два, а то и три года. Тёмная, почти бурая шерсть с седыми проплешинами на боках. Грудь мощная, широкая. Шея толстая, с короткой гривой. И рога — настоящая корона, лопатообразные, с множеством отростков. Эйнар насчитал двенадцать концов, но мог и сбиться — кровь стучала в висках, мешая сосредоточиться.
Олень стоял на трёх ногах, поджав правую заднюю. Рана на ноге кровоточила. Кровь тёмная, густая — значит, задета крупная вена. Капля за каплей падала на снег, оставляя маленькие красные кратеры, которые сразу же затягивались ледяной коркой.
Олень не двигался. Только дышал — тяжело, открыв рот, и пар валил из его ноздрей густыми клубами. Глаза — чёрные, блестящие, с вертикальным зрачком — смотрели в одну точку. Не на Эйнара. Сквозь него.
Эйнар медленно, очень медленно, опустил копьё на снег. Снял лук с плеча. Вложил стрелу.
Тетива натянулась, и он замер.
VIII
Двадцать шагов. Слишком много для верного выстрела, особенно с этим луком. На такой дистанции стрела могла отклониться на волосок — и вместо шеи попасть в лопатку, в кость, в пустоту. Раненый, но не убитый олень ушёл бы в чащу, и искать его потом пришлось бы полдня, а то и больше. А потом — разделывать в лесу, тащить мясо по глубокому снегу, рисковать встретить волков, которые всегда чуют кровь.
Нужно подойти ближе. Шагов на десять, не больше.
Эйнар сделал шаг.
Снег мягко осел под сапогом — почти беззвучно. Но олень всё равно дёрнул ухом. Повернул голову. Чёрные глаза уставились прямо на Эйнара.
Эйнар замер.
Они смотрели друг на друга несколько секунд. Эйнар не дышал. Олень тоже затаил дыхание — пар перестал идти из ноздрей. Тишина стала абсолютной, плотной, как смола.
Потом олень моргнул.
И в этот миг Эйнар шагнул снова. Три шага. Семь. Десять.
Он остановился в пятнадцати шагах от оленя. Лужа талой воды у ног зверя блеснула в утреннем свете — небольшая, с гладкой ледяной коркой, идеально ровная, как зеркало.
Эйнар поднял лук.
И замер снова — уже не от страха спугнуть, а от того, что увидел.
IX
В луже у ног оленя было не отражение.
Он смотрел в эту маленькую, затянутую тонким льдом поверхность, и вместо того чтобы увидеть небо, деревья и собственную тень, он увидел другое.
Олень падал.
Не сейчас — в том, другом времени, которое наступит через секунду. Он падал на бок, подломив передние ноги, тяжело, с глухим стуком. Глаза стекленели. Из раны на шее — там, куда Эйнар ещё не выстрелил — хлестала кровь, тёмная, густая, заливая снег, смешиваясь с талой водой.
Эйнар видел это так же ясно, как видел настоящего оленя, стоящего перед ним. Две картинки наложились одна на другую, как два слоя прозрачной кожи. Реальный олень — живой, дышащий, с блестящими глазами. И тот же олень — мёртвый, лежащий на снегу, с распахнутым ртом.
Сердце пропустило удар.
Эйнар никогда не видел смерть в момент действия. Раньше видения приходили во сне — расплывчатые, обрывочные, похожие на кошмары, от которых просыпаешься в холодном поту. Или в случайных отражениях — мелькнёт и исчезнет, не успеешь разглядеть. Но чтобы вот так — ясно, чётко, в луже воды у ног живого зверя, за секунду до того, как это случится…
Он не успел додумать мысль.
Пальцы сами разжались. Тетива сорвалась с пальцев с сухим щелчком. Стрела ушла в полёт.
X
Она вошла оленю в шею сбоку — чуть выше грудины, туда, где сонная артерия проходит ближе всего к поверхности. Удар был точным, безупречным, таким, о котором можно только мечтать. Стрела пробила кожу, мышцы, хрящ, застряла в позвонке.
Олень рухнул.
Точно так же, как в видении. Та же поза — на левый бок, с поджатыми передними ногами. Та же кровь из раны — тёмная, густая, хлещущая не струёй, а толчками, в такт последним ударам сердца. Те же стекленеющие глаза, тот же распахнутый рот, из которого вместо хрипа вырвался булькающий, влажный звук.
Олень дёрнулся раз, другой. Копыта заскребли по снегу, взметая белую пыль вперемешку с красными брызгами. Потом затих.
Эйнар стоял над ним, тяжело дыша.
Лук выпал из рук. Он даже не заметил когда. Стрелы из колчана рассыпались — наверное, задел локтем. Он стоял, глядя на тушу, и не мог пошевелиться.
В голове билась одна мысль, глупая, навязчивая, как заноза:
Я видел это раньше. Я видел это раньше. Я видел это раньше.
Он убил оленя дважды. Сначала — в отражении, потом — в реальности. И разницы между этими смертями не было. Ни для оленя. Ни для него.
XI
Сколько он так простоял — минуту, пять, десять, — он не знал. Время потеряло смысл, растеклось, как та вода в луже, смешанная с кровью. Он очнулся только когда где-то далеко, за грядой, снова каркнул ворон.
Эйнар вздрогнул, моргнул, сделал шаг назад.
Ноги дрожали. Не от холода — от напряжения, от того, что всё внутри сжалось в тугой комок и никак не могло разжаться. Он посмотрел на свои руки — они были в крови. Оленьей. Своей? Нет, своей не было. Он не ранен. Просто руки дрожали, и кровь на них казалась чужой, не принадлежащей ни ему, ни зверю.
Он опустился на корточки, положил ладонь на ещё тёплый бок оленя.
— Что это было? — спросил он вслух.
Тишина. Даже ворон не ответил.
Он убрал руку. Сжал кулаки, разжал. Сжал, разжал. Дрожь не проходила.
Тогда он сделал то, что делал всегда, когда мир начинал раскалываться на части: сосредоточился на теле. На дыхании. На простых, грубых ощущениях, которые не могли его обмануть.
Вдох. Холодный воздух обжигает ноздри.
Выдох. Пар тает в воздухе.
Сердце. Стучит слишком часто, слишком громко. Нужно успокоить.
Он закрыл глаза и начал считать удары сердца. Раз. Два. Три. Четыре. Пять.
На десятом ударе ритм стал ровнее. На двадцатом — дрожь в пальцах почти прошла. На тридцатом — он открыл глаза.
Олень лежал перед ним мёртвый, как и полагается мёртвому оленю. Ничего странного. Никаких видений. Только туша, кровь на снегу и лужа талой воды у задних ног.