Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 5)

Секунды тянулись медленно. Он слышал, как бьётся его собственное сердце — глухо, тяжело, как кузнечный молот. Он слышал, как ветер шевелит иголки на соснах. Он слышал, как снежинка — одна-единственная — падает с ветки и бесшумно ложится на землю.

И вдруг олень дёрнулся.

Резко, неожиданно, без видимой причины. Подпрыгнул на трёх ногах, развернулся и кинулся прочь, ломая кусты, взметая снег.

Эйнар выругался про себя — редкость, он почти никогда не ругался, — и побежал следом.

XIX

Он гнался за оленем почти час.

Раненое животное было быстрым, отчаянным. Оно петляло между деревьями, прыгало через завалы, дважды пересекало замёрзшие ручьи. Эйнар не отставал — он знал лес, знал, куда выведет эта тропа, и старался срезать углы, чтобы сократить расстояние.

Бежать по глубокому снегу было тяжело. Ноги проваливались по колено, и каждый шаг требовал усилий, которые быстро истощали силы. Дыхание стало прерывистым, в боку закололо. Он сбросил капюшон — и сразу же почувствовал, как мороз впивается в мокрые волосы, в потный лоб.

Но олень замедлялся.

Кровь лилась всё сильнее, и дыхание зверя стало хриплым, прерывистым. Эйнар слышал этот хрип даже на расстоянии — булькающий, влажный звук, означавший, что лёгкие оленя заполняются кровью. Он уже не бежал — он шёл, спотыкаясь, загребая снег копытами.

Эйнар настиг его у большого валуна, поросшего мхом.

В тусклом утреннем свете валун казался спящим зверем — огромным, тёмным, с пупырчатой спиной. Олень остановился у его подножия, повернулся, выставил рога.

— Стой, — выдохнул Эйнар. Глупо, зверь всё равно не понимает. Но он сказал.

Олень сделал выпад — медленный, неуклюжий, обречённый. Рога прошли в футе от его груди.

Эйнар отскочил в сторону, натянул лук.

Стрела сорвалась с тетивы с сухим щелчком.

Она вошла оленю в шею сбоку, чуть выше грудины, пробила кожу, мышцы, застряла в позвонке. Олень рухнул, как подкошенный. Дёрнулся раз, другой. Копыта заскребли по снегу, взметая белую пыль. Потом затих.

Эйнар стоял над ним, тяжело дыша.

Пот заливал глаза, щипал, смешиваясь с морозным воздухом. Он вытер лицо рукавицей, присел на корточки.

Олень был мёртв.

XX

Эйнар сидел на корточках, глядя на тушу.

Хороший, крупный зверь. Двести фунтов мяса, не меньше. Шкура — тёплая, густая, без клещей и лишаёв, с густым подшёрстком. Рога — на наконечники стрел, на рукояти ножей, на пуговицы. Копыта — на клей. Кости — на наконечники для стрел.

Ничего не пропадёт.

Он выдохнул и положил ладонь на ещё тёплый бок.

— Прости, — сказал он. Тихо, без ожидания ответа.

Он не знал, зачем говорит это. Может, из уважения к зверю, который отдал свою жизнь, чтобы он прожил ещё несколько недель. Может, из суеверия — глупого, крестьянского суеверия, в которое он не верил, но которое жило в нём где-то глубоко, под слоями цинизма и усталости. Может, просто потому, что в этом проклятом мире, где никто никого не жалел, ему хотелось быть тем, кто хотя бы говорит «прости» перед тем, как содрать шкуру.

Он убрал руку.

Пора было работать.

Часть третья: Разделка

XXI

Эйнар достал нож.

Обсидиановый клинок блеснул в утреннем свете — тускло, как уголь, но достаточно, чтобы он на секунду замер, проверяя, не отразилось ли что-нибудь в чёрной глубине камня. Ничего. Только тьма.

Он перерезал оленю горло.

Кровь хлынула тёмной, густой струёй, пахнущей железом и теплом. Он подставил глиняную миску, которую носил с собой в мешке, и ждал, пока кровь наполнит её до краёв. Кровь была хорошей — жидкой, без сгустков, значит, олень умер быстро и успел обескровиться.

Миска наполнилась. Он отставил её в сторону, накрыл тряпкой, чтобы не замёрзла.

Потом он принялся за шкуру.

XXII

Снять шкуру с оленя — это искусство.

Он начал с разреза вокруг задних ног, чуть выше скакательного сустава. Лезвие шло легко, почти без усилий — обсидиан резал шкуру, как масло. Он надрезал кожу по внутренней стороне ноги, спустился к паху, потом — от паха к грудине, по средней линии живота.

Пальцы работали быстро, уверенно. Он уже делал это сотни раз. Шкура отделялась от мяса с тихим, чавкающим звуком, обнажая розовую мышечную ткань, покрытую тонкой плёнкой жира.

Жир он срезал сразу, складывая в отдельную тряпицу. Из жира он вытопит смалец — на светильник, на пропитку сапог, на смазку лука. Жир в зимнем лесу — это почти золото.

Шкура отошла хорошо. Олень был упитанным, и между мясом и кожей был толстый слой жировой клетчатки, которая помогала отделять шкуру без лишних усилий. Он снимал её медленно, осторожно, стараясь не порвать в тех местах, где шкура была тоньше — на животе, под мышками, на морде.

Через час шкура была снята целиком.

Он разложил её на снегу шерстью вниз, расправил, проверил на дыры. Дыр было две — от стрелы на шее и от старой раны на ноге, из-за которой олень и охромел. Рана была старой, зажившей, но плохо — кожа вокруг неё была тонкой, истончённой, и при съёмке она порвалась.

Ничего. Зашьёт.

Он свернул шкуру в рулон, перетянул ремешком и положил рядом с миской с кровью.

XXIII

Потроха были следующей частью работы.

Он разрезал брюшину — осторожно, чтобы не повредить кишечник, — и запустил руку внутрь. Внутренности были тёплыми, скользкими, пахли травой и кровью. Он вытащил их все сразу, единым комом, и положил на снег в стороне от туши.

Волки утащат их за ночь. Или лисы. Или вороны. Ему было всё равно — потроха он не ел, кроме печени, сердца и лёгких.

Печень и сердце он отложил отдельно — сегодня на ужин. Лёгкие — в похлёбку. Кишки он оставил на месте: чистить их в лесу было некогда, и вообще колбасу он делал редко, только когда мяса было в избытке.

Сейчас мяса было в самый раз.

XXIV

Мясо он разделил на крупные куски.

Сначала — задние четверти. Самые мясистые, самые жирные. Каждая весила не меньше сорока фунтов. Он отрубил их топором, разрубив тазобедренный сустав с одного удара.

Потом — передние лопатки. Меньше, но тоже хороши.

Потом — рёбра. Он отсёк их от позвоночника, стараясь оставить на костях как можно больше мяса.

Потом — хребет. Позвонки с длинными полосами мяса по бокам. Хребет он разрубил на три части, чтобы удобнее было нести.

Потом — шея. Тоже мясо, хоть и жёсткое, но для похлёбки сойдёт.

В конце осталась голова. Голову он брал редко — мозги можно съесть, но возни с ними слишком много. Он отрубил её топором и отбросил в сторону. Волки съедят.

Каждый кусок мяса он завернул в чистую тряпку, чтобы не намёрзло, и уложил в мешок.

Мешок был большой — сшит из цельной оленьей шкуры, вывернутой мехом внутрь. Он мог вместить почти всю тушу, если утрамбовать как следует. Эйнар утрамбовал.

Мешок наполнился до краёв. Он затянул горловину ремешком, взвесил на руке.

Пуд. Два пуда. Тяжело.