Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 4)

Эйнар отошёл от хижины на несколько шагов и остановился.

Он всегда так делал. Выходил, отходил на безопасное расстояние — не от зверей, от хижины — и смотрел на неё со стороны. Низкая, кривая, с провалившейся крышей и покосившимся дымоходом. Стену когда-то подпирали брёвнами снаружи — иначе рухнула бы, не выдержав тяжести снега. Дверь висела на петлях из сыромятной кожи, и эти петли каждый год приходилось менять.

Убогая хижина. Нищему впору.

Но это был его дом.

Он помнил день, когда впервые переступил её порог. Ему было семнадцать, за спиной — два года скитаний, мокрые ноги, пустой желудок, страх. Хижина стояла заброшенная, без хозяина, с провалившейся крышей и выбитой дверью. Он зашёл внутрь — и понял, что больше никуда не пойдёт. Он заделал дыры, починил печь, выгреб мусор. Три дня ушло только на то, чтобы вывезти из углов гнилое сено и старые кости — кто-то до него использовал хижину как логово.

С тех пор прошло десять лет. Десять зим. Десять весен. Хижина стояла, и он стоял вместе с ней.

Он отвернулся и зашагал к лесу.

XIV

Лес начинался сразу за небольшой поляной, которую Эйнар расчистил сам — просто чтобы иметь обзор и чтобы волки не могли подобраться к дому незаметно. Поляна была неровной, с торчащими пнями и кучами хвороста, которые он так и не удосужился убрать. Зимой всё это заносило снегом, и поляна превращалась в белое поле без единого ориентира.

Деревья здесь были низкорослыми, корявыми, с ободранной корой. Берёзы с чёрными стволами, сосны, искривлённые ветром, осины, дрожащие даже в безветрие. Между ними — сугробы, глубокие, рыхлые, кое-где с твёрдой коркой наста, которая держала не всякого зверя.

Эйнар шёл беззвучно.

Он не хрустел ветками, не проваливался в ямы, не цеплялся за кусты. Каждый шаг был выверен — пятка сначала, потом носок, перенос веса медленно, без рывка. Он дышал через нос, приоткрыв рот, чтобы холодный воздух успевал согреваться, прежде чем ударить в лёгкие. Руки — в рукавицах, но пальцы свободны, наготове. Лук за спиной, копьё в правой руке, вертикально, древком вверх.

Так он ходил всегда. Так учил его отец.

— Лес слышит всё, — говорил отец. — Каждый твой шаг, каждый вздох, каждый скрип кожи на сапогах. Лес не прощает глупцов. Лес кормит только тех, кто становится его частью.

Эйнар стал частью леса. Он двигался между деревьями так же бесшумно, как ветер, и так же незаметно, как тень. Он знал каждую тропу, каждую ложбину, каждое место, где можно спрятаться или устроить засаду. Он знал, где растёт черника, а где — клюква, где ночуют зайцы, а где — тетерева. Лес был его домом больше, чем хижина.

Он шёл уже около получаса, когда заметил следы.

XV

Следы были свежими — не старше суток. Оленьи.

Эйнар присел на корточки и склонился над ними. Два чётких отпечатка копыт, чуть в стороне — третий, волочившийся, неполный. Олень хромал. Правый задний след был глубже и длиннее, чем левый — животное переносило вес на здоровую ногу, и больная только волочилась.

Крупный самец. По глубине следа и расстоянию между шагами можно было определить рост и вес. Судя по всему, олень был не просто крупным — огромным, с рогами, которые могли весить больше, чем сам Эйнар.

Идти он мог от реки к северу, к старому сосняку, где всегда был ягель. Ягель — корм для оленей, лишайник, серый и сухой, который они выкапывают из-под снега. В этом году ягеля было мало — лето выдалось сухим, и лишайник не разросся. Олени уходили всё дальше на север, и охота становилась всё труднее.

Но этот остался. Или не смог уйти из-за раненой ноги.

Эйнар изучил след ещё несколько минут, запоминая каждую деталь: направление, глубину, свежесть. Потом поднялся и пошёл по следу, держа копьё наготове.

XVI

Следы привели его к замерзшему ручью.

Ручей был мелкий, неширокий — летом его можно перешагнуть, не замочив сапог. Сейчас лёд покрывал его полностью, толстый, мутный, с пузырьками воздуха внутри. Подо льдом что-то чернело — водоросли, наверное, или прошлогодние листья, унесённые водой и застывшие в толще льда.

Олень пересёк ручей в самом узком месте, оставив на льду глубокие царапины копытами. Лёд был иссечён следами — олень скользил, терял равновесие, но всё-таки перешёл.

Эйнар перешёл следом.

Он ступал осторожно — сначала поставил одну ногу, проверил, держит ли лёд, потом перенёс вес. Лёд прогибался, трещал, но не проваливался. Он сделал второй шаг, третий. Четвёртый — и он уже на другом берегу.

Он остановился, перевёл дух. Пот заливал глаза, щипал, смешиваясь с морозным воздухом. Он вытер лицо рукавицей — шершавой, пахнущей дымом и кожей, — и посмотрел вперёд.

За ручьём лес стал гуще.

Сосны смыкались кронами, создавая подобие крыши, под которой было темно даже днём. Снега здесь было меньше — ветки задерживали его, и под ногами хрустела не каша, а сухая ледяная крупа. Воздух пах хвоей и чем-то сладковатым — трухой, гниющими пнями, вечной сыростью.

Эйнар замедлил шаг.

Что-то было не так.

Он не мог объяснить, что именно — интуиция охотника, привычка к лесу или тот самый дар, который он так ненавидел. Но воздух изменился. Стал плотнее, тяжелее, будто перед грозой, хотя до грозы в эту пору было далеко как до лета. Каждый вдох давался с трудом, будто кто-то положил ему на грудь мешок с песком.

Он остановился. Прислушался.

Тишина.

Но не та, пустая, как поутру. Другая — насторожённая, поджатая, как кошка перед прыжком. Даже ветер затих. Даже деревья перестали скрипеть. Даже снег, который минуту назад хрустел под ногами, теперь лежал безмолвно, будто боясь выдать его присутствие.

Эйнар медленно повернул голову вправо, потом влево.

Ничего.

Лес как лес. Сосны, сугробы, чуть дальше — поваленный ствол, облепленный снежными шапками, похожий на спину огромного зверя. Ни зверя, ни человека.

Он постоял ещё минуту, прислушиваясь. Ничего.

Может, показалось.

Он перевёл дух и пошёл дальше.

XVII

Он нашёл оленя через полчаса.

Тот стоял на небольшой поляне, окружённой молодыми сосенками. Крупный, старый самец с огромными рогами — лопатообразными, тяжёлыми, с множеством отростков. Эйнар насчитал двенадцать концов — добрый знак для охотника, хотя сам он в приметы не верил.

Шерсть тёмная, почти бурая, на боках — седые проплешины. Глаза — чёрные, блестящие, с вертикальным зрачком, как у всех копытных. Он стоял на трёх ногах, поджав правую заднюю, и низко опустил голову, готовясь то ли к прыжку, то ли к падению.

Рана на ноге кровоточила. Кровь тёмная, почти чёрная — значит, задета крупная вена. Капля за каплей падала на снег, оставляя маленькие красные кратеры, которые сразу же затягивались ледяной коркой.

Эйнар замер в двадцати шагах от него, за стволом толстой сосны.

Он смотрел на оленя, и олень смотрел на него — выжидающе, враждебно, с тем тупым животным страхом, который делает зверя самым опасным. В такие моменты олень забывает, что он травоядный. Он становится убийцей, и его оружие — рога, копыта, вес — страшнее любого волчьего клыка.

Олень долго не протянет. Может, день. Может, два. Но сейчас он был ещё силён, и если кинется — рога достанут до груди, копыта разорвут живот, даже копьё не спасёт, если промахнуться.

Эйнар медленно, очень медленно, положил копьё на землю.

Он снял лук с плеча.

Вложил стрелу.

XVIII

Тетива туго натянулась, и он замер, как изваяние — ни дыхания, ни движения. Только пальцы дрожали, удерживая натяг. Стрела смотрела оленю прямо в шею — в то место, где сонная артерия проходит ближе всего к поверхности.

Но олень стоял слишком далеко для верного выстрела. Двадцать шагов — это много для лука, даже хорошего. На таком расстоянии стрела может отклониться на волосок — и вместо артерии попасть в лопатку, в кость, в пустоту. Раненый, но не убитый олень уйдёт в чащу, и искать его потом придётся полдня, а то и больше.

Нужно подойти ближе. Шагов на десять.

Эйнар сделал шаг.

Снег скрипнул под сапогом — тихо, но в этой тишине скрип прозвучал как выстрел. Олень дёрнул ухом, повернул голову.

Эйнар замер.

Олень смотрел на него. Прямо в глаза. Тупое, тяжёлое животное недоумение в его взгляде смешивалось со страхом — тем самым, который рождается не от понимания угрозы, а от чистого инстинкта.

Эйнар ждал.

Ждал, когда олень моргнёт. Когда отведёт взгляд хотя бы на секунду. Когда устанет стоять и опустит голову чуть ниже, открывая шею.