Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном Королевстве. Книга 1 (страница 3)

Вода была тёмной, почти чёрной. Ведро стояло здесь три дня, и вода успела отстояться, стать прозрачной в своей черноте. Никаких отражений. Ни его лица, ни потолка, ни огня из печи — только глубокая, бархатная темнота, которую нельзя было назвать ни пустотой, ни полнотой. Просто вода. Просто ведро.

Он опустил тряпку обратно, пригладил её ладонью, подогнул углы внутрь, чтобы не сползали.

Всё правильно.

Потом он проверил нож в чехле. Вытащил, провёл пальцем по лезвию, убедился, что оно матовое, без заусенцев, без полировки. Обсидиан не бликовал даже под прямым лучом света — его поверхность была неровной, пористой, и свет умирал в ней, не успев отразиться. Хороший камень. Надёжный.

Потом — топор. Топор он не вынимал из петли — просто провёл пальцем по обуху, проверяя, нет ли зазубрин. Не было. Обушок был гладким, но матовым — железо никогда не полировалось, и на нём наросла тонкая плёнка ржавчины, тёмная, бархатистая, убивающая любой блик.

Потом — дверная щеколда. Он провёл пальцами по её поверхности, проверяя, не отблескивает ли железо. Не отблескивало — щеколду он тоже зачернил золой много лет назад, и с тех пор она приобрела вид старого, больного дерева, хотя была самой настоящей сталью.

Он обвёл взглядом комнату.

Окна в хижине не было — только дверь и маленькое отверстие под крышей для дыма. Отверстие было закрыто деревянной заслонкой, которую можно было открыть, если нужно проветрить, но Эйнар почти никогда не открывал — холодно. Зато была глиняная миска, в которой он замешивал тесто. Он подошёл к ней, повертел в руках.

Поверхность миски была грубой, шершавой, почти как наждак. Глина была плохо обожжена, и на ней остались следы пальцев — его собственных, когда он лепил эту миску из куска глины, выкопанной у ручья. Он лепил вслепую, не глядя, чтобы случайно не увидеть что-нибудь в полированной поверхности. Миска получилась кривой, с неровными краями, но тесто в ней замешивалось хорошо, и это было главное.

Безопасно.

Он поставил миску на место и вздохнул с облегчением.

Ни одного опасного предмета. Ни одного отражения.

Он мог наконец расслабиться.

IX

Но расслабляться было рано. Впереди был выход в лес.

Эйнар подошёл к углу, где стоял его лук.

Лук был длиннее его самого — почти шесть футов от нижнего плеча до верхнего. Тис, цельный кусок, вымоченный в оленьей крови и просушенный в дыму. Тис на Серых Холмах не рос — отец принёс ветку из дальнего похода, когда Эйнару было всего шесть лет. Он помнил это смутно: запах дождя, мокрую кору, руки отца — большие, тёмные, с чёрной каймой под ногтями.

Отец был плотным, коренастым мужчиной с густой бородой и тяжёлым взглядом. Он мало разговаривал с сыном — не потому, что не любил, а потому, что не умел. Его язык был языком рук: похлопал по плечу — значит, молодец; отвесил подзатыльник — значит, не делай так больше. Эйнар вырос под этим молчаливым присмотром, и только теперь, спустя много лет, он начал понимать, сколько любви было в тех редких похлопываниях по плечу.

Отец умер, когда Эйнару было десять.

Он не хотел вспоминать, как это случилось.

Но иногда воспоминания приходили сами — как сегодня утром, когда он взял в руки отцовский лук. Они приходили не картинками, а ощущениями: запах сырой земли, тяжесть в груди, страх — глупый, детский страх, который не имел ничего общего с реальностью, но душил так же сильно.

Он сжал пальцами тисовое плечо лука, чувствуя под ладонью гладкую, тёплую поверхность, отполированную годами. Дерево помнило тепло отцовских рук. И теперь помнило тепло его рук.

Он натянул тетиву — жила, сушёная, тугая, гудит едва слышно, — и проверил, ровно ли лежит стрела в ложбинке. Всё было в порядке.

Он положил лук на лавку рядом с колчаном.

X

Колчан был сделан из бересты, скреплённой сухожилиями. Лёгкий, почти невесомый, но прочный — береста не боялась ни влаги, ни мороза. Внутри, плотно прижатые друг к другу, лежали стрелы.

Он вытащил их одну за другой, разложил на лавке, пересчитал.

Двадцать штук. Каждая с матовым наконечником, оперённая вороньим пером. Вороны на Серых Холмах водились в изобилии — чёрные, жирные, наглые. Они не боялись человека, потому что человека здесь было мало, а падали много. Эйнар не любил ворон — у них были слишком умные глаза, — но перья их ценил: они не намокали в снегу и держали направление лучше гусиных.

Он проверил каждую стрелу: древко не треснуло? оперение не вылезло? наконечник держится?

Стрелы были в хорошем состоянии. Три из них слегка кривые — он заметил это ещё месяц назад, но ничего не мог сделать, потому что других не было. Кривая стрела летит хуже прямой, но на расстоянии в двадцать шагов разница почти незаметна. А дальше двадцати шагов он всё равно не стрелял — слишком велик риск промахнуться.

Он сложил стрелы обратно в колчан.

Двадцать стрел — не так много, особенно если учесть, что в лесу можно потерять сразу несколько: сломать о дерево, утопить в снегу, засадить в кость так глубоко, что не вытащишь. Но запасы на пополнение были: под лежанкой лежала вязанка сухих сосновых веток — на древка, — а в берестяном коробе хранились перья, собранные за лето.

Хватит. На этот сезон хватит.

Он взял копьё.

XI

Копьё было его главным оружием.

Короткое — всего четыре фута, с толстым древком из ясеня. Ясень рос на южном склоне, где земля была суше и солнце светило хотя бы несколько часов в день. Эйнар срубил его на третий год своей жизни в хижине, когда понял, что с луком в ближнем бою делать нечего. Древко он строгал и шлифовал целую зиму, подгоняя его под свою ладонь, под свой рост, под свои привычки.

Наконечник — железный, грубой ковки, без единого блика. Он сам выковал его прошлой весной, когда нашёл в лесу кусок руды, выпавшей из корней поваленной бурей сосны. Руда была бурой, тяжёлой, с вкраплениями красного. Он наломал её на куски, растолок камнем, промыл в ручье — остался чёрный песок, магнитный, липнущий к пальцам.

Плавил в самодельной печи — яме, обложенной камнями, с мехами из козьей шкуры. Уголь жёг берёзовый, жаркий. Металл плавился долго, и наконечник получился некрасивым — бугристым, с окалиной, с мелкими раковинами от пузырьков газа. Но он был острым и держал заточку. А большего Эйнару и не требовалось.

Он провёл пальцем по наконечнику, проверяя остроту. Палец упёрся в металл и не скользнул — значит, туповат. Он взял с полки небольшой брусок песчаника, смочил его слюной и принялся править.

Вжик. Вжик. Вжик.

Однообразное, успокаивающее движение. Песчаник скрипел по железу, снимая тончайший слой металла. Эйнар закрыл глаза и правил на ощупь, доверяя пальцам больше, чем зрению. С каждым движением металл становился острее, и палец начинал скользить, едва касаясь поверхности.

Он остановился, открыл глаза, проверил.

Остро.

Он примотал наконечник к древку мокрым кожаным ремешком — ремешок, высыхая, сжимался и стягивал соединение мёртво. Копьё было готово.

Он поднялся, опираясь на копьё, как на посох.

Лук, копьё, топор, нож. Четыре предмета, которые отделяли его от голодной смерти.

Он положил копьё у двери, рядом с луком и колчаном.

Пора выходить.

XII

Перед выходом он замер у двери, положив ладонь на деревянную щеколду.

В хижине было тихо. Слышно только, как потрескивают угли в печи да как ветер скребётся в щели между брёвнами. Эйнар закрыл глаза — просто так, на секунду, — и прислушался к себе.

Ничего особенного. Ровное, глухое спокойствие. Сердце бьётся ровно, дыхание глубокое, в висках не стучит. Ни тревоги, ни предчувствия, ни дрожи в пальцах. Он не знал, хорошо это или плохо.

Последние дни видения отступили — или, по крайней мере, не мучили его по ночам. Может, потому, что он устал как собака и спал без снов. Может, потому, что дар устал от него. А может, и потому, что ничего страшного в ближайшее время не предвиделось.

Он не надеялся на последнее. Он вообще ни на что не надеялся.

Надежда была роскошью, которую он не мог себе позволить. Он пробовал надеяться — в детстве, когда думал, что люди перестанут бояться, если он докажет, что не приносит несчастья. Он ошибался. Чем больше он доказывал, тем сильнее его боялись. В конце концов он понял: они боятся не его поступков. Они боятся того, что он есть.

Изгоем не становятся. Изгоем рождаются.

Он вздохнул, отодвинул щеколду и толкнул дверь.

Часть вторая: Лес

XIII

Холод ударил в лицо, как мокрая тряпка.

Не мороз — мороз был бы легче, суше, он бы только обжёг щёки и ушёл. Это была сырая, пробирающая до костей стужа, от которой не спасали ни шерсть, ни мех, ни овчина. Воздух был наполнен мельчайшими ледяными иглами — не снег, не иней, а что-то среднее, липкое, оседающее на ресницах и бровях, проникающее за воротник, заползающее в рукава.

Эйнар прищурился и шагнул за порог.

Ночь ещё не уступила утру. Небо на востоке только начинало светлеть — бледной, болезненной желтизной, которая не предвещала солнца, а обещала тяжёлый пасмурный день. Звёзды уже погасли, но луна ещё висела низко, бледный полумесяц, похожий на обгрызенную кость.

Снег под ногами скрипел. Не звонко, как в сильный мороз, а глухо, вязко — будто под подошвой была не замёрзшая вода, а мокрая зола.