Светлана Дроздова – Хронокорректор. Исход из Эдема (страница 7)

Оперативник исчез в синем провале. Его крик был отрезан так резко, как если бы кто-то закрыл дверь между комнатами.

Глеб чувствовал, как его раненое бедро начинает кровоточить сильнее. Холод, идущий из воронки, схватывал кровь на поверхности и делал ее вязкой. Но боль была не главным. Главным было ощущение, что он теряет опору. Что земля под ним перестает быть землей. Что он падает не вниз, а куда-то вбок, туда, где гравитация работает по другим правилам.

Он пытался закрыть собой жену и сына. Он подставил спину воронке, повернулся так, чтобы Кира и Максим оказались между ним и стеной, но инерция была сильнее. Его нога подломилась. Он услышал хруст связок — не громкий, но достаточно болезненный, чтобы на секунду выключить все мысли.

И тогда он начал падать.

Спиной в неизвестность. Глазами вверх, в пустоту, которая когда-то была крышей хижины. Где-то над ним промелькнул силуэт Наблюдателя, теряющего форму. Где-то сбоку раздался голос полковника, отдающий приказ, который уже никто не мог выполнить.

А потом ультрамариновый туман закрыл всё.

Блок Б: Сенсорный шок перехода (08:17 – 08:17:05)

Внутри хронокоридора не было звука. Было ощущение, которое Глеб не мог описать словами, потому что слова созданы для мира, где время течет равномерно. Здесь время текло так, как течет вода в водопаде, который падает в бесконечность. И он был не наблюдателем этого падения. Он был его частью.

Он крутился. Не по своей воле. Его тело вращалось вокруг собственной оси, как спутник, который потерял орбиту и теперь падает в атмосферу. Он пытался сфокусировать взгляд, но перед глазами мелькали образы, которые не имели смысла. Калейдоскоп. Слои известняка, которые возникали и исчезали за мгновение. Потоки лавы, которые пульсировали красным, как кровь на его бедре. Вязкая грязь, которая покрывала всё и не давала дышать.

Он сжимал руку Киры. Его пальцы были сцеплены с ее пальцами так, как сцепляются руки людей, которые знают, что если разжать хватку, друг друга больше не найти. Он чувствовал, как ее ладонь дрожит, как ее кожа покрывается ледяной коркой. Он чувствовал, как где-то между ними, в пространстве, которое было слишком маленьким для взрослого человека, лежит Максим. Ребенок не кричал. Он, казалось, затаил дыхание, как будто понимал: крик сейчас не поможет.

Глеб пытался увидеть других — оперативников Коррекции, полковника, Наблюдателя. Но хронокоридор был не местом для наблюдения. Он был местом для прохождения. И проходили через него только те, кому повезло или не повезло остаться в потоке. Глеб не знал, повезло ли ему. Он знал только, что его тело все еще существует, что его сердце все еще бьется, что его легкие все еще пытаются вдохнуть воздух, которого нет.

Поток начал менять цвет. Ультрамариновый туман, который сопровождал их с самого начала, стал прозрачнее. Сквозь него начали проступать очертания, которые не были геологическими эпохами. Они были чем-то иным. Молекулярными структурами. Глеб на секунду увидел свои собственные клетки, увеличенные в миллионы раз, и понял, что это не галлюцинация. Это его организм пытается адаптироваться к перепаду температур, который происходит за доли секунды.

Его нейроимпланты, отключенные по приказу, вдруг подали признаки жизни. Они не включились. Они просто засветились красным в такт с его сердцебиением, выдавая ошибку за ошибкой.

— Десинхронизация ядра. — Текст всплыл в его сознании, как будто кто-то вставил его туда против воли. — — Температурный шок. Нарушение целостности мембран. Рекомендуется экстренная стабилизация.

Глеб хотел выключить это сообщение. Он хотел сосредоточиться на том, что происходит, на том, как его тело вращается в этом бесконечном потоке. Но сообщения продолжали приходить.

— Обнаружена аномалия в структуре ДНК. Маркеры палеогена активированы. Рекомендуется повторная калибровка.

Он не понимал, что это значит. Он не хотел понимать. Он хотел только одного: выжить. И чтобы Кира и Максим выжили.

Кира была рядом. Он чувствовал это по вибрации. Ее тело было горячее, чем его, хотя температура вокруг них падала до таких значений, при которых металл становится хрупким. Ее биолюминесцентные вены на шее мигали красным — перегрев системы жизнеобеспечения плода. Она тратила всю свою энергию на то, чтобы защитить Максима. Чтобы его маленькое тело не замерзло в этом аду. Чтобы он дышал. Чтобы он жил.

Максим вдруг издал звук. Это не был плач. Это был кашель. Короткий, болезненный кашель, как у человека, который пытается вытолкнуть из легких что-то, что мешает дышать. Глеб услышал этот звук и почувствовал, как его сердце сжимается. Ребенок. Его сын. Его кровь. Его будущее. И он не может ничего сделать, кроме как сжимать руку Киры и надеяться, что поток вынесет их туда, где можно будет сделать вдох.

Запах вокруг них изменился. Сначала он все еще чувствовал озон и синтетику СХБ — запах, который преследовал его во всех коридорах Службы. Но этот запах начал исчезать, как исчезает звук за закрытой дверью. На смену ему приходил другой. Густой. Сладковатый. Метан. Гниющие водоросли. Сырая нефть.

Глеб знал этот запах. Он чувствовал его в болотах, куда его отправляли на патрулирование в первые годы службы. Но там он был слабее. Здесь он был таким плотным, что, казалось, его можно было потрогать руками. Запах, который говорил о том, что здесь нет фотосинтеза в привычном понимании. Здесь нет воздуха, который можно было бы назвать чистым. Здесь есть только то, что было до людей. До машин. До всего, что они называли историей.

Поток начал замедляться. Глеб почувствовал это по тому, как прекратилось вращение. Его тело начало выравниваться, принимать горизонтальное положение, которое было более естественным для падения. Он не мог видеть, куда падает, но он чувствовал, что впереди есть что-то твердое. Не стена, не пол. Вода.

— Кира, — попытался крикнуть он, но его голос не вышел. Он был слишком сухим, слишком хриплым. Он был голосом человека, который не дышал несколько секунд.

Она не ответила. Но он почувствовал, как ее хватка на его разгрузке усилилась. Она готовилась к удару.

Удар был неизбежен.

Блок В: Несовпадение молекулярной плотности (08:17:05 – 08:18)

Выход из портала произошел не как мягкое приземление, а как удар кувалды по хрупкой конструкции, которую называли телом. Глеб не видел момента перехода — он просто вдруг оказался в воде, и эта вода была не похожа ни на одну из тех, в которых он купался раньше.

Она была горячей. Не такой горячей, как кипяток, но достаточно теплой, чтобы кожа начала гореть. Она была плотной, как масло, и вязкой, как грязь. Она пахла сероводородом — запахом, который пробивал все защитные барьеры организма и заставлял желудок сжиматься в тошнотворном спазме.

Глеб погрузился в нее с головой. Он не успел вдохнуть воздух перед ударом — у него не было времени. Его легкие горели от желания вдохнуть, но он не позволял себе этого. Он знал: если он вдохнет эту воду, он умрет. Не от утопления. От отравления. От того, что его организм не сможет переработать эту смесь метана, серы и древнего планктона.

Он попытался открыть глаза, но вода была слишком мутной. Перед ним был только ил — густой, черный, маслянистый. Он не видел рук, не видел ног, не видел Киры. Он чувствовал только ее вес на себе — она была где-то сверху, прижимающая его ко дну, сжимающая его разгрузку так, что он не мог пошевелиться.

Удар о дно был мягче, чем он ожидал. Вместо твердого грунта было что-то, что напоминало болото. Ил, который прогибался под весом его тела, который засасывал его, как трясина. Глеб почувствовал, как его ноги уходят вниз, как грязь обхватывает его бедра, как она начинает подниматься все выше, к поясу, к груди.

Он дернулся. Рывок был инстинктивным. Он не хотел утонуть в этом иле. Он не хотел стать частью этого древнего дна, которое лежало здесь сотни миллионов лет и ни разу не видело человека.

Удалось. Он вырвал одну ногу из грязи, затем другую. Он встал на колени, затем на ноги. Вода была ему по пояс. Она колыхалась вокруг него, как живое существо, и он чувствовал, как она касается его ран, как она смешивается с его кровью, как она начинает менять что-то внутри него.

Кира была рядом. Он нашел ее по звуку: она кашляла. Короткие, болезненные кашли, которые вырывались из ее груди с такой силой, что ее тело сотрясалось.

— Кира, — прохрипел он.

Она подняла голову. Ее глаза были открыты. В них было фиолетовое свечение — ослабленное, почти погасшее, но все еще присутствующее. Ее лицо было покрыто черной грязью. Волосы прилипли к щекам. Но она улыбалась. Улыбка была слабой, почти незаметной. Но она была.

— Максим, — сказала она, и ее голос дрожал. — Где он?

Глеб повернулся. Он не видел ребенка. Вокруг была только вода, ил и этот странный, пульсирующий свет, который исходил откуда-то сверху — сквозь плотный зеленый купол из гигантских плаунов и сигиллярий, сквозь который едва пробивался тусклый красный свет молодого солнца.

Он начал шарить руками в воде. Его пальцы касались чего-то склизкого — водорослей, древних стеблей, обломков камней. Но не Максима.

— Максим! — крикнул он. Голос звучал хрипло и сорвано, но он не обращал на это внимания. — Максим!

И вдруг он услышал звук. Бульканье. Тихий, едва слышный звук, который мог быть чем угодно.