Светлана Дроздова – Хронокорректор. Исход из Эдема (страница 6)

— Наблюдатель, — произнесла она, и в ее голосе не было вопроса. Было уведомление. — Я беру инициативу.

Глеб услышал, как изменился ритм звуков. Короткий гудок — предупреждение системы о смене тактического режима. Чавкающий звук перераспределения массы в экзоскелете — сервоприводы готовились к рывку. И, наконец, низкий, нарастающий гул, похожий на звук включения турбины.

Плазменный резак.

Глеб понял это за полсекунды до того, как увидел слабое оранжевое зарево, проступившее сквозь сочленение брони на запястье полковника. Резак был встроенным оружием Коррекции. Не для боя с людьми. Для вскрытия биологических объектов. Для стерилизации. Для того, чтобы сделать один точный разрез там, где мягкие ткани переплетались с модифицированными органами, и извлечь то, что считалось ценным, не обращая внимания на то, что останется после.

У Глеба не было времени думать. Время в эти секунды сжалось до размера пули, летящей в череп. Он видел, как палец полковника касается триггера на внутренней стороне перчатки. Он видел, как механизм резака начинает вращаться, создавая ту самую сигнатуру частоты, которая в его голове автоматически сопоставлялась с категорией «летальный исход для всех в радиусе двух метров».

Пространство вокруг Киры было залито фиолетовым светом. Споры, которые держали ее тело в балансе между жизнью и биологическим оружием, замерцали в ответ на изменение частоты. Кира даже не повернулась к полковнику. Она смотрела на Глеба — и в этом взгляде было то, что он видел только один раз, когда она попросила его убить ее на платформе над бездной.

Она спрашивала разрешения уничтожить этот мир.

Глеб не кивнул. Он не произнес «да». Он просто перестал дышать — так, чтобы его тело стало предупреждением. Чтобы Кира прочитала в его остановившейся грудной клетке не согласие, а понимание: «Делай. И делай это так, как умеешь только ты — превращая собственную слабость в оружие».

Кира прижала Максима к груди. Ребенок заворочался — звук плазменного резака нарушил его сон. Маленькие пальцы сжали ткань робы матери с силой, которая удивила бы любого, кто не знал, что младенцы, рожденные в Эдеме, получают первые нейромаркеры приспособления еще до того, как их глаза привыкают к свету.

Свободная рука Киры метнулась к разбитому свинцовому ларцу-секвенсору. Этот предмет лежал рядом с ней с самого начала переговоров, залитый грязью, покрытый царапинами от осколков белого пластика. Никто из оперативников не обращал на него внимания. Всех занимала Кира, ее фиолетовое свечение, ее споры, ее ребенок. А ларец считали просто частью мусора, которым была усеяна хижина. Ошибка. Классическая ошибка тактиков, которые видят только то, что движется.

Ларец был открыт. Внутри, среди фрагментов кварца и спутанных проводов, светился маленький узел — матрица, которая когда-то была частью навигационной системы временного коридора. Глеб видел ее раньше, когда они бежали из лаборатории Синдиката. Она была повреждена, но не мертва. У нее было одно свойство, которое делало ее ценнее любого оружия: она помнила последнюю координату.

И эта координата была не для переноса людей.

Кира использовала эту матрицу, чтобы взломать локальную сеть Наблюдателей. Споры внутри ее тела, соединенные с металлом ларца через нити, которые невозможно было увидеть невооруженным глазом, посылали импульсы в систему управления Эдемом. Она не контролировала купол целиком — но она могла заставить его поверить в ложь.

Ложь была простой: «Коридор оперативников требует экстренной стабилизации температурой абсолютного нуля».

Глеб не знал, как именно Кира это сделала. Но он видел результат: белые стены Купола Эдем на мгновение потемнели, как будто у них выключили свет, а затем по ним пробежала волна — холодная, синяя, пульсирующая. Наблюдатель, чья проекция все еще пыталась восстановить идеальную форму, дернулся, как если бы его ударили током.

— Обнаружено несанкционированное изменение параметров, — произнес голос из проекции, но теперь в нем не было уверенности. Был отчет. — Попытка перехвата управления…

Кира не дала ему закончить.

Она ударила ладонью по панели ларца — не нажала, а ударила. Шлепок мокрой кожи о пластик прозвучал резко, почти оскорбительно. И в этот момент пространство перед ней разорвалось.

Глеб не мог сказать, что именно он увидел. Это было не как открытие двери, не как взрыв, не как разрыв ткани реальности, который показывают в голографических учебниках. Это было как если бы кто-то вынул кусок воздуха и заменил его на что-то другое. Что-то, что имело цвет, которого не существует в спектре Эдема.

Туман. Густой, тяжелый ультрамариновый туман, который не светился, а впитывал свет. Он хлынул из разрыва не вертикальной стеной, а косым потоком — под углом сорок пять градусов, ударив в центр хижины и отразившись от белого пластика так, как вода отражается от стекла.

Температура упала мгновенно. Глеб почувствовал это сначала в коленях — грязь под ними стала твердой, схватившись коркой льда. Затем по лицу пробежал ветер, который не пах ничем, потому что запахи при таких температурах просто не существуют. Капли кислотного дождя, все еще падающие сквозь разрушенную крышу, замерзли в воздухе. Они повисли, как маленькие прозрачные шарики, и звякнули, когда коснулись пола — звук, похожий на падение стеклянных бусин.

— Что это? — полковник развернулась на пятках, и Глеб увидел в ее глазах то, чего не видел ни разу за всю встречу: страх. Не перед врагом. Перед неизвестным. Перед тем, что ее система не могла классифицировать.

— Активация хронокоридора, — ответил голос Наблюдателя, и в этом ответе было столько формальной невозмутимости, сколько может быть в голосе системы, которая уже поняла, что контроль потерян, но не хочет признавать это вслух. — Направление… нестабильно. Источник импульса — локальный узел неопознанной структуры.

Кира не смотрела на Наблюдателя. Она не смотрела на полковника. Она смотрела на Глеба — и улыбалась. Улыбка была тонкая, почти незаметная. Улыбка человека, который знает, что сейчас произойдет, и готов принять последствия.

— Холод, — прошептала она, и ее голос был слышен только Глебу, хотя она не понижала его специально. — Я целилась в минус двести семьдесят три. В абсолютный ноль. Хотела заморозить их изнутри. Чтобы броня треснула, а схемы перестали работать.

Глеб хотел сказать: «Ты сумасшедшая». Он хотел сказать: «Как ты могла рискнуть нами всеми ради такого импульсивного удара». Но вместо этого он почувствовал, как внутри поднимается что-то другое. Благодарность. Благодарность за то, что она не испугалась. За то, что она не опустила руки. За то, что она, женщина с младенцем на руках, решила нанести удар по системе, которая считала ее только телом.

Но туман не слушался Киры.

Он был слишком мощным. Слишком древним. Слишком голодным.

Портал, который она открыла, был не тем, что она планировала. Ее споры взломали сеть, да. Они изменили параметры. Но поврежденная матрица ларца, которая помнила последнюю координату, не могла передать корректный сигнал. Она посылала импульс холода — но не на тот участок времени. Не в нужный слой реальности.

Туман начал закручиваться. Воронка.

Глеб впервые в жизни увидел, как реальность скручивается в спираль. Это было похоже на водоворот, но водоворот, который затягивал не воду, а саму возможность существовать в этом месте. Белый пластик на полу начал отслаиваться, как будто его сдирали невидимым скребком. Обломки стен поднимались в воздух и кружились по спирали, сталкиваясь друг с другом и рассыпаясь в пыль. Фиолетовый свет спор Киры смешался с ультрамариновым туманом, давая странный, болезненно-красивый оттенок.

Глеб почувствовал, как его тело начинает двигаться. Не по его воле. Инерция потока. Масса его тела, его брони, его оружия — все это вдруг стало тяжелее, чем должно быть. Он сделал шаг назад, пытаясь упереться ногами в пол, но пол больше не был твердым. Он был скользким, как стекло, покрытое маслом.

Рука Киры вцепилась в его разгрузку. Он почувствовал, как ее пальцы впились в ткань и металлические пряжки с силой, которая говорила не о страхе, а о решении. Она не хотела падать. Она хотела упасть вместе с ним. Потому что падать в одиночку — это смерть. А падать вместе — это еще один шанс.

Максим на ее руках проснулся. Его крик пронзил гул воронки, как звук сирены. Глеб услышал в этом крике не только боль младенца, который не понимает, что происходит. Он услышал нечто более древнее. Инстинкт. Жажду жизни. Крик, который эхом отдавался в стенах Эдема с тех пор, как первые гоминиды научились бояться ночи.

Полковник Коррекции что-то кричала. Глеб не разбирал слов. Он видел только ее лицо, искаженное гримасой, и ее руку, поднятую в жесте, который мог быть либо приказом, либо защитой. Два оперативника на левом фланге уже начали падать. Их экзоскелеты были слишком тяжелыми. Магнитные подошвы, которые должны были удерживать их на любой поверхности, скользили по леденеющему полу с звуком, похожим на скрежет ногтей по стеклу.

Один из них попытался схватиться за лиану Киры — ту самую, которая светилась фиолетовым и соединяла ее с ларцом. Его пальцы сжали ее на долю секунды, но Кира не дала ему времени. Она выхватила скальпель — тот самый, который использовала как хирург в лаборатории Синдиката — и резанула по лиане. Глаза бойца расширились от боли, когда нить лопнула, оставляя в его руке осыпающиеся искры фиолетового света.