Светлана Дроздова – Хронокорректор. Исход из Эдема (страница 16)

Блок Г: Символическая передача (09:15 – 09:25)

Глеб вздрогнул от неожиданного прикосновения. Он ожидал угрозы, ожидал, что умирающий враг попытается выполнить свой долг даже в агонии. Но в глазах безопасника не было злобы. Была только странная, почти умоляющая мольба. Он открыл рот, и из него вырвался не приказ, а хриплый, ломающийся шепот, который перекрыл даже звук дыхания Киры.

— Каин... — прохрипел он, и его голос был похож на скрежет ржавого металла. — Пусть будет Каин... Не слушай их...

Глеб замер. Он не понял ни слова. Каин? Что это значит? Это был код? Имя? Или просто бред умирающего мозга? Но что-то в этом слове было странно знакомым, как будто он слышал его раньше, в каком-то другом контексте.

— Что ты говоришь? — переспросил Глеб, наклоняясь к нему. — Что за Каин?

Но безопасник уже не слушал его. Его свободная рука, дрожащая и неуверенная, потянулась к поясу. Его пальцы нашарили что-то, зажатое в держателе, и с силой, которая была последним всплеском его жизненной энергии, он сорвал это с ремня. Это был небольшой, тяжелый титановый цилиндр — размером с гранату, но более вытянутый. На его корпусе, покрытом царапинами и грязью, мигала единственная красная линза. Глеб узнал его. Это был стандартный аварийный буй СХБ. Не просто радиомаяк. Это было оружие последнего шанса. Активация этого устройства означала не просто вызов подкрепления. Это означало призыв к эвакуации или, в крайнем случае, к уничтожению всего сектора, если ситуация выходила из-под контроля. Это был смертный приговор для всех, кто находился в радиусе действия.

— Ты с ума сошел! — закричал Глеб, инстинктивно ударив по руке безопасника. — Это привлечет Наблюдателей! Они уничтожат нас!

Удар был сильным. Рука безопасника дернулась, но он не выпустил буй. Наоборот, его хватка стала еще крепче, почти стальной. Он с трудом, но с невероятным упорством, оттолкнул руку Глеба. В его взгляде не было злобы. Было только отчаяние и решимость. Он смотрел на Глеба, и в этом взгляде читалось: «Я знаю, что умру. Я хочу, чтобы у тебя был шанс».

Он знал, что умрет здесь, в этой грязи. Микроперфорация шлема сделала свое дело. Его легкие были заполнены ядовитой смесью. Он захлебывался собственными соками. С каждой минутой агония становилась все сильнее. Маяк был для него единственным способом закончить это быстро. Или, по крайней мере, сделать так, чтобы его смерть не была напрасной. Если они сбегут, их найдут позже. Или, если они не сбегут, устройство уничтожит этот сектор вместе с ним — и вместе с заразой, которую несла в себе Кира.

— Это единственный... способ... — прохрипел он. — Они... найдут... вас... Если вы выживете... если он выживет... — его глаза на секунду остановились на Максиме, — ...он должен иметь шанс...

— Нет! — заорал Глеб, пытаясь вырвать у него буй. — Мы не дадим тебе это сделать! Мы не позволим тебе уничтожить нас!

— Он не враг, — раздался за его спиной голос Киры. — Он прав. Это его единственный шанс.

Глеб обернулся. Кира смотрела на него. Ее глаза, горящие фиолетовым, были серьезны. Она понимала это не умом, а всем своим существом. Она видела агонию безопасника, его неизбежную смерть. Она видела, что его поступок был не враждебным, а милосердным. Он давал им возможность уйти — если они успеют. А если нет, то он давал им возможность умереть быстро, не чувствуя, как корни плауна впиваются в их плоть, переваривая заживо.

— Он делает то, что считает правильным, — сказала она, и в ее голосе была странная, уставшая мудрость. — Так же, как и ты. Пусть он уйдет так, как хочет.

Глеб смотрел в глаза безопасника. В них не было страха. Было только облегчение от того, что его поняли. Он перевел взгляд с лица Глеба на лицо Киры, а затем на личико Максима. Его губы дернулись в подобии улыбки. Это была улыбка человека, который наконец-то может остановиться.

— Пусть будет Каин, — прошептал он в последний раз и поднес стержень активации буя к зубам.

Блок Д: Активация смерти (09:25 – 09:30)

Глеб не стал мешать ему. Он не мог. Он только отшатнулся, прикрывая Киру и ребенка своим телом. Безопасник сжал зубы. Раздался тихий, металлический щелчок — стержень сломался. Внутри цилиндра, с мерзким, влажным звуком, разбились ампулы с катализатором. Физический мир вокруг буя начал искажаться.

Глеб не видел процесса. Он не успел бы. Он только почувствовал, как воздух вокруг него становится невыносимо холодным, а затем невыносимо горячим. Это была не детонация, не огненный шар. Это была реакция, которую СХБ называла «холодным термоядерным синтезом», хотя к холодному она не имела никакого отношения. Она просто потребляла всю окружающую энергию — тепло, влагу, свет, чтобы запустить себя.

Тело безопасника начало светиться изнутри. Сначала тускло, затем все ярче, пока его фигура не превратилась в белый, ослепительный силуэт. Его одежда, его кожа, его кости — все стало прозрачным для этого света. Он больше не был человеком. Он был аннигилятором.

Раздался звук. Это был не взрыв. Это был звук лопающейся струны вселенной — высокий, пронзительный, заполнивший собой все пространство. Это было схлопывание. Пространство вокруг буя начало сворачиваться, схлопываться в точку абсолютного порядка, в которой не оставалось места для хаоса этого мира. Это была аномалия, созданная СХБ, чтобы аннигилировать любую нежелательную энтропию. И она начала уничтожать все вокруг.

Безопасник, уже будучи частью этого процесса, из последних сил толкнул буй — не от себя, а от них. Своей светящейся рукой он катнул цилиндр по корню, подальше от семьи, в сторону гигантского ствола плауна. Белый свет охватил его фигуру полностью. На мгновение Глеб увидел его очертания — улыбающееся лицо, смотрящее вверх, в кровавые сумерки. Затем от безопасника не осталось ничего. Ни костей, ни плоти, ни брони. Только чистый, белый свет, который начал поглощать ближайшие корни, испаряя воду, сжигая плоть.

Ударная волна была не физической. Она была временной. Она ударила по восприятию Глеба, по его внутреннему чувству времени, вывернув его наизнанку. Он почувствовал, как его тело отбрасывает в грязевую жижу. Он упал спиной в теплую воду, на мгновение погрузившись с головой. Он не дышал — он просто ждал, пока это закончится.

Когда он снова вынырнул, белого света уже не было. Осталась только багровая мгла девонского леса. На месте, где лежал безопасник, зияла черная, оплавленная воронка. Корни, вода, ил — все было уничтожено. Но оглушительный гул, который он слышал, нарастал.

Он поднял голову. Вокруг него было тихо. Подозрительно тихо. Скрежет папоротников стих. Пульсация колонн замедлилась. Все живое в этом лесу замерло, реагируя на колоссальный выброс энергии, на этот чужеродный всплеск порядка в своем хаотичном мире.

И это было сигналом к охоте.

Блок Е: Клиффхэнгер (09:30 – 09:35)

Глеб лежал в грязи, пытаясь перевести дух. Он был жив. Кира рядом с ним, прижимающая к себе Максима, тоже была жива. Они выжили. Они пережили взрыв. Но чувство опасности не ушло. Оно только усилилось, став почти осязаемым.

И тут он услышал звук. Это был не треск папоротников и не пульсация колонн. Это был звук, от которого кровь стыла в жилах: ритмичный, тяжелый топот десятков тяжелых лап. Звук, который приближался. Звук, который эхом отдавался от стен этого кроваво-красного леса.

Но Глеб не мог смотреть в ту сторону, откуда доносился звук. Он смотрел вверх. Прямо над ними, словно капюшон гигантской кобры, начал складываться огромный, листовидный веер ближайшего папоротника. Он двигался медленно, почти грациозно, но в этом движении чувствовалась неумолимая сила. Растение, которое еще минуту назад было просто частью пейзажа, превращалось в хищника.

— Кира... — прошептал Глеб.

Она тоже видела это. Ее глаза были широко открыты, в них застыл ужас. Она прижала Максима еще крепче. Это был конец. Они не могли убежать. У них не было сил. У них не было оружия.

Гигантский лист, как живое существо, рухнул на них. Глеб не успел даже закричать. Он только закрыл собой жену и сына, в последний раз пытаясь защитить их от этого кошмара. Свет погас. Наступила полная, абсолютная темнота. Глеб чувствовал, как его тело касается гладкой, влажной поверхности листа. Она была теплой, как кожа. Внутри этой живой палатки, которая накрыла их, начал разливаться запах — сладковатый, тяжелый запах пищеварительного фермента. Растение начало переваривать упавших.

Глеб, лежа в темноте, на теле жены, одной рукой обнимал сына, другой судорожно втыкал армейский нож в пульсирующую плоть над головой. Лезвие вошло в мягкую ткань, но вместо того чтобы разрезать ее, оно лишь согнулось, как согнулась бы сталь о сталь. Растение было неуязвимо. Оно сжало их в своих объятиях и начало тащить по земле, глубже в чащу, прочь от места аномалии, в самое сердце своего темного леса.

— Кира! — закричал Глеб в темноте, чувствуя, как липкие капли фермента начинают стекать ему на лицо. — Кира, сделай что-нибудь!

Он слышал ее хриплое дыхание. Она пыталась сопротивляться, но ее силы были на исходе. Вдруг фиолетовый свет — последний, слабый проблеск — вспыхнул в темноте. Кира, отчаянным движением, выбросила руки вперед, и из ее ладоней ударил сноп фиолетовых спор. Плесень, та самая, что была внутри нее и внутри Максима, выстрелила в плоть растения.