Светлана Дроздова – Хронокорректор. Исход из Эдема (страница 15)

Папоротники здесь тоже были другими. Они не были просто листьями. Это были гигантские, рельефные веера, сложенные из сегментов жесткого, как кость, хитина. Они медленно, с низким скрежетом трущегося хитина, поворачивались вслед за тусклым солнцем, которое лишь изредка пробивалось сквозь многоярусный полог леса. Этот звук — скрежет миллиардов зеленых, живых костей — был здесь фоновым шумом, монотонной, раздражающей музыкой этого мира. Свет был неестественным. Он был не желтым и не белым, а густо-красным, кровавым, как будто само небо истекало кровью, окрашивая все вокруг в один и тот же болезненный тон.

— Это не просто лес, — прошептала Кира, прижимая к себе Максима. Ее голос дрожал. — Это экосистема. Но она... она не подчиняется тем законам, которые мы знаем. Я чувствую это. Споры внутри меня... они пульсируют иначе. Здесь все дышит. Все... охотится.

Глеб посмотрел на то, что лежало у его ног — или, скорее, у корня, на котором они сидели. Это была тушка небольшого существа, размером с собаку, покрытая чем-то, что напоминало панцирь. Она была мертва, но ее тело еще не начало разлагаться. И в этот момент он увидел это.

Толстый, черный, отвратительно подвижный усик, покрытый крошечными, волосовидными отростками, медленно выполз из-под коры гигантского плауна. Он был похож на щупальце, на живой, мускулистый корень, который решил, что он — животное. Усик ощупывал воздух, затем, с удивительной точностью, скользнул к тушке амфибии. Он обвил ее, и Глеб услышал звук — влажный, хлюпающий, как будто что-то всасывали через соломинку. Тело существа начало сморщиваться, превращаясь в сухой, сморщенный комок. Растение пило. Оно поглощало плоть.

— Твою мать, — выдохнул Глеб. — Оно хищник.

— Все они хищники, — ответила Кира, глядя на пульсирующую колонну с ужасом и научным любопытством в глазах. — Растения здесь не ждут, пока их съедят. Они едят сами. Пищевая цепь замкнута на себя. Солнечная энергия — слишком слабый источник. Здесь нужна более концентрированная подпитка. Белковая.

Воздух был густым, как суп. Глеб чувствовал, как он оседает на коже липкой пленкой. Температура под куполом этого первобытного леса была около сорока пяти градусов по Цельсию, но при стопроцентной влажности каждый вдох казался глотком жидкого огня. Он обжигал легкие смесью аммиака и гниющих водорослей. Глаза слезились от испарений. Каждое движение давалось с трудом, как будто он плыл не в воздухе, а в киселе.

Он перевел взгляд на корень, на котором они сидели. Он был огромен, толщиной с его бедро. И он тоже был живым. Под его корой, где-то в глубине, Глеб видел слабую пульсацию, движение соков, похожее на биение сердца. Это было чужое, древнее сердце, бьющееся в такт с шагами этого мира. Корни, как черви, шевелились в воде, ощупывая пространство, ища жертву или добычу. Этот мир не просто ждал их смерти. Он активно стремился к ней.

Он смотрел на обломки того, что когда-то было их снаряжением. Свинцовый ларец Киры, искрящий и плавящийся, лежал на корне. Его механизмы, созданные для другой физики, для другого времени, отказывали. Электроника в этом мире была бесполезна — или, вернее, она была смертельно опасна. Стоило ей включиться, как она привлекала внимание хищников, вспышками энергии и радиоволнами, на которые реагировали эти древние, злые создания.

— Мы не можем здесь оставаться, — сказал Глеб, стараясь, чтобы его голос звучал тверже, чем он себя чувствовал. — Нам нужно найти убежище. Место, где эти... растения... не смогут нас достать.

— Куда? — спросила Кира, и в ее голосе была безнадежность. — Мы не знаем, где мы. Мы даже не знаем, есть ли здесь твердая земля. Все вокруг — это болото и эти монстры.

Она была права. Вокруг них, насколько хватало глаз, простиралась бесконечная водная гладь, покрытая ряской и гниющими водорослями, из которой, словно пальцы утопленников, торчали эти гигантские колонны. Красный свет, просачивающийся сквозь листву, делал все вокруг похожим на декорации к апокалипсису. Это место было необитаемым. Оно было враждебным. Оно было смертью.

И в этот момент Максим издал звук. Это был не крик. Это был болезненный, сиплый кашель — звук, который не должен был издавать младенец. Его маленькое тельце выгнулось дугой, а кожа стала еще более синей.

— Он не дышит, — выдохнула Кира. — Его легкие... они не могут переработать этот воздух. Споры пытаются компенсировать, но их слишком мало. Он умирает.

Блок В: Биологическая война легких (08:45 – 09:15)

Слова Киры упали на Глеба, как удар кувалды. Он смотрел на своего сына — на это крошечное, бесформенное тельце в ее руках — и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Они прошли Синдикат, прошли Эдем, прошли хронокоридор. Они выжили в Пангее. И теперь этот чертов первобытный воздух убивал его ребенка. Это было нелепо. Это было жестоко. Это был самый большой удар, который только мог нанести этот мир.

— Сделай что-нибудь! — закричал он. — Ты же генетик! Ты изменила себя, изменила меня! Сделай что-нибудь для него!

Кира не обратила внимания на его крик. Она, как и он, находилась на грани, но она не позволяла себе сломаться. Она видела проблему — и решала ее. Ее пальцы, все еще покрытые фиолетовой плесенью, нащупали пульс на шее ребенка. Он был слабым, почти неощутимым. Она прижала его к своему телу, к тому месту, где споры светились ярче всего, пытаясь передать ему хоть немного кислорода, синтезированного ее собственной кожей. Но это было каплей в море. Ее ресурсы были на исходе.

Она резко повернулась к Глебу. Ее глаза, светящиеся фиолетовым, пылали лихорадочным огнем. Она выглядела чудовищно. Биолюминесцентные вены на шее и лице горели ярким алым цветом — это был признак перегрева, опасного для самой Киры. Ее кожа была покрыта фиолетовыми пятнами плесени, которая активно работала, фильтруя ядовитый воздух, превращая углекислый газ в кислород. Но этот процесс был невероятно энергозатратным, и он пожирал ее изнутри. Она была похожа на аварийный генератор, работающий на пределе, который вот-вот перегорит.

— Мне нужен источник! — выкрикнула она. — Чистый кислород! Там, в твоем... в том, что было нашим снаряжением... что-нибудь осталось? Я видела, как ты вытащил того безопасника. У него были баллоны?

Глеб обернулся к телу, которое лежало на корне рядом с ними. Безопасник — молодой парень, не старше двадцати пяти, с бледным, мокрым лицом и ввалившимися глазами, — лежал почти неподвижно. Из-под треснувшего забрала его шлема, все еще соединенного с системой жизнеобеспечения, сочилась желтая пена. Его грудь вздымалась с трудом, с хрипом, который предвещал скорый конец. Его импланты, теперь уже без брони, выдавали предсмертный синий код системного отказа на крошечном голографическом дисплее на запястье.

Глеб не раздумывал. Он подскочил к телу, схватил его за плечи и начал лихорадочно ощупывать пояс, грудь, руки. Он искал аварийный комплект, маску, что угодно. Его пальцы наткнулись на что-то твердое и цилиндрическое, пристегнутое сбоку. Он выдернул это — это был не баллон. Это был какой-то прибор, искрящий и, судя по всему, мертвый. Он отшвырнул его в воду.

— Нет ничего! — закричал Глеб. — Ничего, кроме этого бесполезного хлама!

Безопасник приоткрыл глаза. Его взгляд был мутным, но в нем промелькнула искра осознания. Он смотрел на Глеба, на его отчаяние, на синего младенца в руках женщины, и в его взгляде не было враждебности. Было только понимание общей участи.

Кира поднесла Максима к своему лицу. Ее споры, те самые, что давали ей силу, начали пульсировать с новой, отчаянной силой. Она открыла рот. Она знала, что делает — интуитивно, на уровне биологического кода. Она вдохнула ядовитый воздух девонского леса и выдохнула тонкую струю газовой смеси, обогащенной кислородом, прямо в рот ребенка. Это был искусственный, примитивный, но единственный доступный ей способ дыхания. Максим дернулся, и Глеб увидел, как его грудь приподнялась. Он сделал вдох.

— Это не решение, — прохрипела Кира. — Я не могу дышать за него вечно. Через час я выдохнусь и умру. А он задохнется вместе со мной. Нужен был фильтр.

Она снова потянулась к ларцу. Разбитый, искрящий, он лежал в грязи. Кира попыталась синтезировать из местной слизи какую-то насадку, которая могла бы перерабатывать этот воздух. Она смешивала субстанции, пыталась заставить прибор работать. В ответ ларец зашипел, из него пошел дым, и одна из плат с глухим хлопком лопнула. Электроника этого времени была бесполезна. Законы физики, а значит, и химии, работали здесь иначе. Тот же принцип, который делал ненужной их сложную технологию, мешал им выжить.

— Мы не можем использовать технологии, — выдавила она, отбрасывая в сторону бесполезный ларец. — Нам нужно найти способ адаптироваться. Стать частью этого мира.

— Ты хочешь, чтобы мы стали такими же, как эти растения? — спросил Глеб, указывая на пульсирующую колонну.

— Я хочу, чтобы мы выжили, — ответила она. — И если для этого нужно переработать наши легкие, значит, мы это сделаем.

Она снова припала губами к лицу Максима, выдыхая в него жизнь. Каждый такой вдох стоил ей неимоверных усилий. Она бледнела, ее руки дрожали, а фиолетовый свет на ее коже начинал меркнуть.

В этот момент безеопасник, который, казалось, уже ушел в мир иной, неожиданно дернулся. Его рука, худая и дрожащая, в латексной перчатке, сжала запястье Глеба с неожиданной силой. Он приподнялся на локте, и его глаза, мутные и стеклянные, смотрели на Глеба с абсолютной ясностью — ясностью человека, который видит свой конец.