Светлана Дроздова – Хронокорректор. Исход из Эдема (страница 14)

Но они не сдавались. Они не могли позволить себе сдаться.

В небе, где-то за тучами пермского солнца, мелькнула фиолетовая вспышка — слабая, почти незаметная. Кира посмотрела наверх и поняла: они не одни. Споры внутри неё, которые почти погасли, начали пульсировать снова. Не так ярко, как раньше. Но они реагировали на что-то в этом мире. На что-то, что было здесь задолго до них.

Она улыбнулась. Улыбка была слабой, почти незаметной. Но она была.

— Мы не одни, — прошептала она.

Глеб посмотрел на неё. Его глаза были полны вопросов, но он не задавал их. Он просто взял её за руку и сжал её.

— Мы всегда были не одни, — сказал он.

Они стояли в пещере, прижимаясь друг к другу, и ждали. Они ждали рассвета. Они ждали, когда мир покажет им, что он может предложить.

И мир показал.

Из глубины пещеры, из тьмы, которая казалась бесконечной, донёсся звук — низкий, гулкий, похожий на звук огромного двигателя, который только что запустился. Глеб и Кира обернулись и увидели, как из мрака появляются огни — фиолетовые, светящиеся огни, которые были похожи на свет, исходящий от спор Киры.

— Что это? — прошептал Глеб.

Кира не ответила. Она просто смотрела на огни и улыбалась. Она знала, что это было. Это было то, что она искала. Это был её новый мир.

— Мы идём туда, — сказала она. — Туда, где эти огни. Это наш новый дом.

Они пошли в глубину пещеры. Гоминиды следовали за ними, неся на плечах оборудование, которое они собрали. Их тела были слабыми, но они не сдавались. Они не могли позволить себе сдаться.

И они шли. Шли в неизвестность, в темноту, в то, что было их будущим.

Они шли к новому миру.

Конец главы 43.

Глава 44. Враждебный мир

Эпиграф: «Инструкция по выживанию в докембрии/раннем девоне, пункт 1: Если растение движется быстрее вас — вы уже обед».

Блок А: Анатомия утопления (08:25 – 08:30)

Мир перестал существовать. Вместо него была только вода — вязкая, горячая, пахнущая тухлыми яйцами и ржавым металлом. Она заполнила рот, нос, уши, проникла под веки, выжигая глазницы химической кислотой. Глеб не помнил момента падения. Был ультрамариновый провал, а затем — удар, выбивший из легких остатки разреженного воздуха Пангеи. Его тело, только что привыкшее к сухому пермскому зною, снова швырнули в первобытный океан.

Он лежал на спине, и давление сверху было невыносимым. Кира. Ее вес, увеличенный инерцией падения, вдавливал его в мягкое илистое дно. С каждым ее судорожным движением, с каждой попыткой вырваться на поверхность, она вгоняла его все глубже в илистую жижу, которая засасывала его с влажным, чавкающим звуком, словно голодная пасть. Глеб чувствовал, как его здоровое плечо касается чего-то скользкого и холодного, как его раненое бедро, пульсирующее тупой болью, утопает в чем-то мягком и податливом.

Воздух кончался. В легких, как гвозди, засели пузырьки девонского метана. Вода была теплой, ночной, парной, и от этого казалась еще более густой и липкой. Он слышал глухой, булькающий крик — или это булькала его собственная кровь в ушах, заглушая звуки утопления? Глаза ничего не видели, кроме мутной взвеси черного ила и искорок, которые выжигал в его сетчатке фиолетовый свет спор Киры. Этот свет был рядом, прямо над ним, пульсирующий сквозь толщу воды, как странное, больное сердце.

Его нейроимпланты, чудом пережившие прыжок и отключенные его же волей, вдруг ожили, но не для того, чтобы помочь. Они выдавали поток бессмысленных ошибок. Внутри черепа, прямо в мозг, вплеталась цифровая агония:

· «Датчик давления: ошибка. Среда не идентифицирована».

· «Концентрация H₂S: критическая. Рекомендуется немедленная эвакуация».

· «Связь с сетью: потеряна. Таймлайн: неопределен».

· «Параметр: "Воздух". Данные отсутствуют».

Глеб хотел закричать, приказать системе заткнуться, но его рот был полон соленой, отвратительной воды, похожей на жидкую грязь. Он чувствовал, как силы покидают его. Сознание начало раскалываться на части. Он видел перед глазами не мутную воду, а красную глину Пангеи, желтое небо и лицо умирающего бойца Коррекции. «Протокол "Омега"», — эхом звучал в ушах механический голос. Затем его сменил крик Максима. Сын был где-то рядом, между ним и Кирой. Глеб чувствовал его отчаянное, судорожное движение, его маленькое тельце, бьющееся в истерике под водой.

И в этот момент что-то щелкнуло внутри него. Не в сознании — в теле. Адреналин, который должен был давно иссякнуть, ударил новой волной, выжигая страх и отчаяние. Глеб перестал слышать свои импланты. Он перестал чувствовать удушье. В его мире осталась только одна цель: подняться. Любой ценой. Вытащить их на поверхность.

Он уперся здоровой ногой во что-то, что казалось твердым — возможно, это был камень, возможно, скопление многовекового ила. Напряг все мышцы, которые еще слушались. Он не пытался выбраться сам — это было бесполезно. Он толкнул вверх, как делают в спасательной операции, когда нужно выбросить утопающего из воды, рискуя уйти на дно самому. Его рука, свободная от оружия, нашарила в мутной воде край одежды Киры. Ткань, тонкая и хрупкая, была единственной связью с жизнью. Он сжал ее так сильно, что пальцы онемели.

Он перехватил сверток — ребенка. Глеб не видел его, но узнал по весу, по той вибрации, с которой маленькое тельце отчаянно пыталось дышать. Его руки двигались сами. Мышечная память спасателя, курс по эвакуации младенцев из зон с токсичной атмосферой, который он проходил в СХБ десяток лет назад, включился как единственный рабочий алгоритм. Грубо, почти неловко, он оторвал Максима от Киры, прижимая к своей груди под водой, защищая его своим телом от ударов о дно.

Затем он заставил свое тело работать как рычаг. Он подогнул ноги, уперся в дно и, с рыком, который вырвался из его легких вместе с последним пузырьком воздуха, рванул вверх. Он не знал, куда. Он просто устремился к фиолетовому свету, который был для него сейчас единственным ориентиром.

Его голова пробила поверхность воды как разрывная пуля. Глоток воздуха — нет, не воздуха. Глоток ядовитого, влажного, обжигающего супа, который в этом мире называли атмосферой. Он захрипел, закашлялся, извергая из легких воду и ил. Но он дышал. Он дышал. Вокруг него, насколько хватало глаз, простиралась бесконечная водная гладь, покрытая ряской и гниющими водорослями, а над ней нависал чужой, враждебный мир.

Рядом, хватаясь за его плечо, вынырнула Кира. Она была бледна, но ее глаза, горевшие фиолетовым пламенем, были открыты. Она жадно, судорожно втягивала в себя отравленный воздух, и ее организм уже начинал перерабатывать его. Она была жива. Она повернулась к нему, и в ее взгляде мелькнула искра облегчения.

— Где Максим? — выдавила она, и ее голос прозвучал как хриплый шепот.

Глеб поднял правую руку. В ней, выше уровня воды, находился сверток. Максим — синюшный, мокрый, с запавшими глазами и едва заметным, прерывистым дыханием. Он не плакал. Он просто лежал, как будто его маленькое тело уже сдалось этому миру.

И тут Глеб почувствовал тяжесть на своей левой ноге. Что-то тянуло его вниз, снова в вязкую, смертельную темноту. Он обернулся и сквозь мутную пелену воды увидел темный, массивный силуэт, тонущий рядом с ним. Это был не враг — это был безопасник из отряда Коррекции. Его броня, оплавленная фиолетовым огнем спор, превратилась в смертельную ловушку. Вода проникла в шлем, и бедняга, очевидно, уже захлебнулся, но его сервоприводы продолжали конвульсивно дергаться, цепляясь за ногу Глеба.

Глеб инстинктивно дернулся, пытаясь освободиться, но броня была слишком тяжелой. Он снова начал погружаться. В отчаянии он нашарил на поясе безопасника магнитные фиксаторы — две тусклые кнопки, держащие наплечники и нагрудную пластину. Его пальцы, онемевшие от холода и усталости, нащупали нужную кнопку и нажали. С глухим металлическим стуком магнитные замки разжались. Дорогостоящий экзоскелет, превратившийся в гроб, отцепился от тела и с тяжелым всплеском ушел в черную глубину. Освободившись от груза, Глеб схватил безопасника под мышки и, из последних сил, рванул его на поверхность.

Тело было почти невесомым без брони, но бледным, как полотно. Микроперфорация шлема, крошечная трещина, которую Глеб не заметил в суматохе схватки, сделала свое дело. Легкие офицера Коррекции были заполнены ядовитой взвесью. Он был жив, но это была та жизнь, которая длится минуты, а может быть, даже секунды.

Глеб перевел дух. Четыре существа: он, Кира, ребенок и умирающий враг. Все они держались за огромный корень гигантского плауна, который, как кровавое ребро, выступал из мутной воды. Мир, в который они упали, был не просто чужим. Он был агрессивным. Он был живым. И он уже начал пожирать их.

Блок Б: Архитектура кошмара (08:30 – 08:45)

Глеб с трудом вытащил свое тело на корень. Поверхность была шершавой, покрытой жесткой, как наждак, корой и каким-то склизким, блестящим налетом — вероятно, выделениями самого растения. Он помог Кире выбраться, затем, дрожащими руками, уложил на широкий, плоский участок корня тело Максима. Они были в безопасности, если, конечно, в этом мире существовало само понятие безопасности.

Глеб поднял голову и впервые по-настоящему осознал масштаб того, во что они угодили. Это был не лес, который он знал. Это была архитектура кошмара. Над ними, теряясь в багровом тумане, смыкались кроны деревьев-монстров. Они не были похожи ни на что, что он видел в голографических реконструкциях, даже в самых смелых художественных интерпретациях. Это были не деревья. Это были пульсирующие колонны, шириной в целый дом, уходящие вверх на немыслимую высоту. Их стволы, покрытые грубой, чешуйчатой корой, источали зеленоватый, фосфоресцирующий свет, который делал этот мир еще более сюрреалистичным. Это была биология, ставшая архитектурой.