Светлана Дроздова – Хронокорректор. Исход из Эдема (страница 10)

Они были одни в этом мире. Одни против всего. Но они были живы.

---

Финальный образ: Глава заканчивается кадром: трое людей — покрытые грязью, кровью и машинным маслом — стоят по пояс в первобытном океане. За ними возвышается стена папоротников, уходящая в вечную мглу, а перед ними смыкает челюсти первая настоящая смерть этой новой временной ветки. Война за право быть несовершенными спустилась на самое дно пищевой цепи.

В небе, где-то за тучами девонского солнца, мелькнула фиолетовая вспышка — слабая, почти незаметная. Кира посмотрела наверх и поняла: они не одни. Споры внутри нее, которые почти погасли, начали пульсировать снова. Не так ярко, как раньше. Но они реагировали на что-то в этом мире. На что-то, что было здесь задолго до них.

— Глеб, — прошептала она. — Ты видишь это?

Он посмотрел вверх, но фиолетовая вспышка уже исчезла. Он увидел только тусклый красный свет, пробивающийся сквозь листву.

— Что это? — спросил он.

— Я не знаю, — ответила она. — Но это не просто свет. Это сигнал.

И они пошли дальше — в лес, в неизвестность, в будущее, которое было на сто миллионов лет в прошлом.

Глава 43. Геократический шок

Эпиграф: «Инструкция по выживанию на суперконтиненте: если местный хищник больше вашего корабля, значит, протокол "Скрытность" уже провален».

---

Блок А: Материализация в пустоту (08:20 – 08:21)

Выход из хронокоридора не был переходом. Это был срыв. Не было платформы, не было воронки, не было никакого предупреждения. Было только ощущение, что пространство вокруг них перестало быть воздухом и стало чем-то твёрдым, но невидимым, как стекло, которое разбилось о них с той стороны, откуда они пришли.

Глеб не видел, как они выпали. Он чувствовал это кожей, мышцами, каждым нервом, который ещё не отключился от болевого шока. Его тело перестало вращаться в ультрамариновом тумане и вдруг обрело вес — не тот привычный вес Эдема, а что-то более тяжёлое, более жёсткое. Гравитация. Настоящая гравитация. Она вцепилась в его кости, в его кровь, в его внутренние органы, словно проверяя, насколько они прочны.

Он упал спиной на поверхность, которая была твёрдой, как бетон, и острой, как наждак. Удар выбил из него весь воздух, который ещё оставался в лёгких после того, как он задерживал дыхание в девонской воде. Его позвоночник прогнулся, рёбра заскрипели, а в затылке что-то хрустнуло — не перелом, а смещение, которое он сможет исправить только если останется жив. Но он не дал себе времени на анализ боли. Его руки уже действовали по инстинкту, которому он научился за годы службы: он развернулся в падении так, чтобы его грудь и плечи приняли на себя основной удар, а его руки вытянулись вверх, чтобы поймать того, кто падал следом.

Кира упала на него. Её вес был небольшим, но момент инерции от хронокоридора добавил к нему силу, которой хватило бы, чтобы сломать ему рёбра, если бы он не успел расслабить мышцы в последнюю секунду. Она ударилась грудью о его плечо, а её голова мотнулась в сторону, ударившись о его висок. Он услышал её стон — не от боли, а от удивления, от резкой смены среды. И тут же раздался другой звук.

Крик Максима.

Ребёнок, зажатый между ними, ощутил удар не так сильно, как если бы он упал отдельно, но его вестибулярный аппарат, ещё не окрепший, ещё не привыкший к гравитации, получил сигнал, который его мозг не мог обработать. Его крик был не просто плачем. Это был первобытный вопль, который, казалось, разрывал воздух и врезался в уши каждого, кто находился рядом. Глеб почувствовал, как маленькое тельце дрожит, как его ножки бьют по животу Киры, как его ручки сжимаются с силой, которая говорила не о слабости, а о отчаянии.

— Максим, тихо, — прошептал Глеб, хотя знал, что ребёнок не слышит его. — Тихо, маленький. Мы живы. Мы живы.

Кира попыталась подняться, но её руки скользили по грязи, которая уже начала въедаться в одежду, в кожу, в волосы. Она была дезориентирована не меньше, чем Максим. Её глаза, светящиеся фиолетовым, на секунду моргнули, словно её споры пытались перекалибровать своё восприятие мира. Она не видела лица Глеба — она видела только его руки, которые сжимали её плечи, удерживая её от падения. Она попыталась сказать что-то, но её голос сорвался на кашель — сухой, царапающий горло кашель, который был вызван не водой, а воздухом.

Воздух.

Глеб вдохнул его, и его лёгкие отреагировали так, как будто он вдохнул песок. Он был сухим, горячим, и в нём не было той влажной свежести, которую он чувствовал в девонских болотах. Он был разреженным, как будто кислорода в нём было меньше, чем должно быть, а углекислого газа — больше. Но это было не главное. Главное было то, что он мог дышать. Он мог существовать.

Он приподнял голову и огляделся.

Поверхность, на которую они упали, была не болотом и не землёй в привычном смысле. Это была глина. Красная, сухая, потрескавшаяся глина, которая была твёрдой, как камень, но покрытой тонкой пылью, которая поднималась в воздух при каждом движении. Пыль, которая сразу же оседала на лице, на губах, на глазах, заставляя моргать, чтобы не чувствовать её жжения. Она пахла металлом и сухостью, запахом, который напоминал Глебу старые склады СХБ, где хранилось оборудование, которое не использовалось годами.

Вокруг них была пустота. Не абсолютная пустота, но плоскость, которая простиралась до горизонта без единого дерева или холма. Это была равнина, которая казалась бесконечной, и её цвет был цветом запёкшейся крови — тёмно-красный, с бурыми вкраплениями, как будто земля здесь когда-то горела и так и не остыла. Небо было бледно-жёлтым, тусклым, как старая бумага, и в нём не было облаков. Только одна вещь, которая не могла быть реальной: солнце, которое висело низко над горизонтом и светило не ярко, а тяжело, как раскалённый диск, который давил на всё, что находилось под ним.

Глеб перевёл взгляд на Киру. Она всё ещё стояла на коленях, прижимая Максима к груди. Её лицо было бледным, на губах появилась трещина, из которой сочилась кровь. Её глаза были широко открыты, и в них был страх — не тот страх, который она чувствовала перед Наблюдателем или перед полковником. Другой страх. Страх перед неизвестным. Страх перед тем, что она не контролировала.

— Где мы? — спросил он, и его голос прозвучал хрипло, как будто он не говорил несколько дней.

Кира покачала головой. Она не знала. Её импланты, которые всё ещё были активны, пытались обработать данные о внешней среде, но информация, которую они выдавали, была противоречивой.

— Воздух... — прошептала она. — Он разреженный. Кислорода меньше, чем на Земле. Углекислый газ... токсичный уровень. Если мы останемся здесь надолго, у нас начнётся кислородное голодание.

— Мы можем дышать, — сказал Глеб.

— Да, — кивнула она. — Но недолго. Максиму ещё хуже. Его лёгкие ещё не адаптированы.

Она посмотрела на ребёнка, который всё ещё кричал. Его лицо было красным, глаза зажмурены. Он бил ручками по груди Киры, как будто пытался оттолкнуть её, как будто она была той, кто причиняет ему боль. Кира прижала его к себе сильнее, погладила по голове, и её голос стал мягче, нежнее:

— Тихо, маленький. Тихо. Я здесь. Я с тобой.

Максим начал затихать. Его крик сменился на всхлипывания, на короткие, прерывистые вдохи, которые были похожи на звук, издаваемый животным, которое не понимает, что происходит. Он открыл глаза и посмотрел на небо — на это жёлтое, тусклое небо, которое не было похоже ни на одно небо, которое он видел раньше.

Глеб услышал шум за спиной. Он обернулся и увидел, как из невидимого разрыва, который всё ещё существовал в воздухе в нескольких метрах от них, начали вываливаться тела. Они падали не так, как Глеб, — не контролируемо, а хаотично, как мешки с песком, которые кто-то сбрасывал с высоты. Это были гоминиды. Десяток существ, которых они взяли с собой из Эдема, вывалились из портала, сталкиваясь друг с другом и падая на красную глину. Их тела были покрыты слизью и грязью девонского болота, но теперь эта грязь начинала быстро высыхать, превращаясь в корку, которая трескалась при каждом движении.

Они не были ранены — их кости были прочными, их тела адаптированными к суровым условиям, но их разум был дезориентирован. Они не понимали, что произошло. Они не понимали, где они находятся. Они только что были в Эдеме, в безопасности, под защитой своих богов, а теперь они лежали на чужой, враждебной земле.

Один из них, самый старый, тот самый старейшина, который принёс кровь своего бога — клубнику — к ногам Киры, поднялся на колени и посмотрел на неё. Его глаза были мутными, его кожа была покрыта шрамами, и он выглядел так, как будто только что пережил смерть. Но он смотрел на неё с той же верой, с которой смотрел в Эдеме. Он смотрел на неё как на богиню.

Кира не ответила ему. Она смотрела в небо, на это жёлтое, тусклое солнце, и её глаза, светящиеся фиолетовым, начали пульсировать быстрее. Она не знала, что это за место, но она чувствовала, что оно не было случайным. Оно было выбрано. Оно было целью, которую она не планировала, но которая теперь стала реальностью.

Гоминиды начали вставать. Их движения были медленными, неуклюжими, как у людей, которые только что проснулись после долгого сна. Они оглядывались по сторонам, пытаясь понять, где они, но их мозги, ещё не адаптированные к новому миру, не могли обработать информацию, которую получали их глаза. Один из них, молодой самец, начал рвать. Он упал на колени и изверг содержимое своего желудка на красную глину — зелёную, жидкую массу, которая сразу же начала высыхать и превращаться в корку. Другие последовали его примеру. Их организмы не могли адаптироваться к этому воздуху, к этому солнцу, к этой земле.