Светлана Дроздова – Фальшивый жених. Предложение (страница 7)

— Правила простые, — тихо, чтобы слышали только они, произнес он. — Ты заходишь туда. Говоришь матери правду. Любую. Можешь сказать, что выиграла в лотерею. Можешь сказать, что вышла замуж за банковского служащего. Мне плевать, что именно вылетит из твоего рта. Главное — она должна увидеть в твоих глазах счастье. Искреннее, детское, животное счастье. Чтобы ее сердце дало правильный гормональный отклик. Эндорфины ускоряют регенерацию тканей. Поняла задачу?

Анна сглотнула. Комната поплыла перед глазами. Мать. Розовая больничная рубашка. Запах старости и лекарств. И она, стоящая на пороге с новостью о браке по расчету с человеком, который смотрит на людей как на ошибки в бухгалтерском балансе.

— Я плохой лжец, — выдавила она.

— Сегодня научишься, — Максим достал из внутреннего кармана плоскую фляжку. Открутил крышку. Пахнуло дорогим коньяком. — Глотни. Один раз. Для смазки шестеренок.

Она отрицательно мотнула головой.

— Мне нужен трезвый ум для счастья, — съязвила она, пытаясь вернуть себе привычную броню сарказма.

— Как хочешь, — Макс убрал флягу. — Через пятнадцать минут я пришлю сюда портниху с платьями. Завтра утром нас должен ждать фотограф из «Vogue». Твоя задача на ближайшие сутки — выглядеть так, будто твой личный сорт героина — это семейное благополучие. Справишься?

Не дожидаясь ответа, он толкнул дверь.

Комната утопала в стерильном белом цвете. Аппаратура жизнеобеспечения мигала зелеными и желтыми диодами, издавая ритмичное, успокаивающее пикающее пиканье. Мария Ильинична Сабурова полусидела на высоких подушках. Седые волосы разметались по крахмальной наволочке. Она выглядела крошечной, сморщенной, полупрозрачной. Рядом на стульчике дремала пожилая соседка по палате.

Звук открываемой двери разбудил ее. Женщина открыла глаза. Мутные от усталости линзы сфокусировались на фигуре дочери. Морщинки вокруг глаз сложились в тревожный узор.

— Аня? — голос был слабым, дребезжащим. — Что случилось? Тебе плохо? Почему ты здесь? Тебя уволили?

Анна замерла на пороге. Все инструкции Максима, вся выстраданная злость и готовность к сделке испарились, столкнувшись с этим родным, полным животного ужаса взглядом. Мать видела в ней вестника беды. Дочь, пришедшая ночью в элитную больницу, не несет хороших новостей.

И тогда включился инстинкт. Самый древний. Детеныш, закрывающий собой логово.

Анна шагнула внутрь. Широко, неумело улыбнулась. Так улыбаются люди, долго практиковавшиеся перед зеркалом для похорон.

— Мамулечка... — она подошла к кровати, быстро оглянулась на Максима, ища поддержки, но тот остался стоять у входа, скрестив руки на груди, превращаясь в часть интерьера. — Мама, смотри. Смотри на меня.

Мария Ильинична испуганно моргала.

— Что ты улыбаешься как блаженная? У тебя истерика? Где твой начальник, он тебя обидел?

— Мама, прекрати, — Анна села на край кровати, взяла сухую, покрытую пигментными пятнами руку матери в свои ладони. Кожа была горячей. — Я пришла сказать... я такая счастливая, мам. Такая невыносимо, глупо счастливая.

Монитор слева издал чуть более частый сигнал. Частота сердечных сокращений пошла вверх.

— Анечка... девочка моя... — прошептала старушка, и тревога в ее глазах начала медленно сменяться растерянностью. — Что? Ты нашла кошелек? Тебя повысили?

— Лучше! — Анна почувствовала, как по щекам текут горячие, совершенно неконтролируемые слезы. Она продолжала улыбаться сквозь них, и эта гримаса наверняка выглядела жутко. — Я замуж выхожу, мама. За хорошего человека. За самого лучшего. Он... он врачует мои раны. Мы познакомились неделю назад, и я просто поняла, что всё. Конец. Прилетел мой самолет.

Лицо Марии Ильиничны дрогнуло. Она попыталась приподняться, охнула от боли в груди, но дочь мягко, но настойчиво уложила ее обратно.

— Тише, мама, тебе нельзя волноваться. Смотри, какая палата... Это всё он. Он перевел тебя сюда. Он оплатил врачей. Он сказал, что твоя жизнь важнее любых денег. Мама, он любит меня. Представляешь? Я, старая перечница с кредитами, и он...

Старушка смотрела на дочь, потом перевела взгляд на монументальную фигуру у двери. Максим чуть склонил голову в вежливом, уважительном поклоне наследного принца. В этом жесте не было тепла, но было безупречное достоинство.

— Это... он? — прошептала Мария Ильинична.

— Это он, — подтвердила Анна, крепче сжимая материнскую руку. — Его зовут Максим. И он обещал, что мы будем счастливы. Правда ведь? — последние слова были брошены через плечо. Это был выстрел наугад, отчаянная импровизация.

Максим выдержал паузу, давая биению сердца больной выровняться. Затем подошел к кровати. Не сел. Просто встал рядом, возвышаясь над всем пространством.

— Добрый вечер, Мария Ильинична, — его голос заполнил комнату, вытесняя писк приборов. Глубокий, вибрирующий бас. — Анна Викторовна — самое ценное, что есть в моем распоряжении. Врачи сказали, что вашему сердцу нужен покой. Теперь у вас будет самая спокойная старость в Подмосковье. Никто больше не тронет вашу дочь. Ни конкуренты, ни судебные приставы, ни банк. Спите. Набирайтесь сил. Скоро свадьба, вам нужно вышивать рушник.

Он говорил чудовищную, пошлую ложь. Про рушник, про ценность. Но делал это с такой гранитной уверенностью, что аппаратура в палате, кажется, поверила ему вслед за матерью. Зеленый луч на мониторе выровнялся, став мягкой синусоидой покоя.

Мария Ильинична смотрела на гиганта, потом на зареванное, сияющее лицо дочери. Старый, изношенный механизм ее эмпатии переключился. Страх ушел. Пришло благоговение.

— Спасибо, — прошептала она, обращаясь почему-то к потолку. — Береги ее, сынок. Она у меня дурная, но добрая. Вся в отца.

Укол в грудь. Максим на долю миллиметра дернул кадыком. Слово «сынок» от чужой, умирающей женщины задело какую-то давно забитую фанерой трещину в его фундаменте. Но лицо осталось камнем.

— Обязательно, — кивнул он. — Отдыхайте.

Максим развернулся и вышел. Бесшумно притворив за собой дверь.

Анна осталась сидеть, держа руку матери. Слезы теперь лились свободно, беззвучно. Она плакала не от горя. От запредельного нервного истощения. От стыда. От облегчения. От того, что только что продала душу дьяволу, чтобы купить матери еще десяток лет дыхания.

— Какой хороший мальчик, — сонно пробормотала Мария Ильинична, проваливаясь в медикаментозный покой. — Повезло тебе, Нюрка... Ох, повезло...

Анна наклонилась и поцеловала влажный лоб матери.

— Повезло, мам. Кому ты рассказываешь.

Она посидела еще минуту, выравнивая дыхание. Стерла слезы тыльной стороной ладони. Посмотрела на свое отражение в темном экране выключенного телевизора. Растрепанная невеста сатаны.

Затем встала. Расправила плечи. Провела ладонями по лицу, стирая остатки человечности.

Завтра приезжает фотограф из «Vogue». Ей предстояло сыграть роль счастливой дуры. Роль, которую она только что блестяще проверила на самом главном зрителе своей жизни.

Выходя из палаты, она впервые заметила медкаталку в коридоре, на которой везли гору брендированных пакетов из бутиков. Возле катушки с капельницей стояла женщина-стилист с сантиметровой лентой на шее, как гильотиной.

Анна горько усмехнулась.

Шоу начиналось. Режиссер требовал актрису на сцену.

Глава 2. Семейное давление

**Часть 1. Вибрация в кармане (Время: 14:05)**

Салон Rolls-Royce Phantom поглощал звуки вечерней Москвы с равнодушием глубоководной рыбы. За бронированным стеклом проносились огни Кутузовского проспекта, размазанные скоростью и сентябрьским дождем в длинные неоновые полосы. Внутри пахло дорогой кожей, озоновым очистителем воздуха и едва уловимым, тревожным ароматом ментоловых сигарет — призраком присутствия Анны Сабуровой, который намертво въелся в ворс ковролина за те двадцать минут, что она провела здесь часом ранее.

Максим Воронов сидел на заднем диване, закинув ногу на ногу. Позвоночник представлял собой прямую стальную балку, плечи развернуты под идеальным углом в сорок пять градусов к линии горизонта. Он смотрел не на город, а сквозь него — в черную изнанку собственного отражения на тонированном стекле. Сделка была закрыта. Механизм запущен. Миллион долларов уже находился в пути на защищенный счет юридической конторы «Гранд и Партнеры», которая должна была обеспечить Анне Викторовне чистое небо над головой и непробиваемый иммунитет от ОБЭП.

Сделка по спасению юрисконсульта-банкрота прошла безупречно. Но сделка с собственной жизнью только начинала генерировать системные ошибки.

Внутренний карман кашемирового свитера завибрировал. Не настойчиво, требовательно, как вибрировали сообщения от акционеров Кречетова, а мягко, почти виновато. Так умела вибрировать только одна вещь в его мире — старый кнопочный Vertu, номер которого знали три человека: он сам, начальник службы безопасности Маркелов и мать.

Мария Петровна Воронова.

На экране высветилось одно новое сообщение и два пропущенных вызова. Текст гласил: *«Максимушка, отец опять снился. Стоял у окна дачи в Звенигороде, молчал. Давление сто восемьдесят на сто десять. Капотен кончился. Позвони».*

Для любого другого сорокадвухлетнего мужчины звонок матери был бы актом сыновней любви или бытовой рутиной. Для Максима Леонидовича Воронова это был сеанс несанкционированного доступа к корневым директориям психики. Мария Петровна была единственным человеком на планете, чей голос обходил файрволы его рациональности без запроса пароля. Она хранила ключи от той части его фундамента, которую Максим заливал бетоном марки М-800 после самоубийства отца.