Светлана Дроздова – Фальшивый жених. Предложение (страница 15)

Ева знала: если она позвонит сейчас и скажет, что всё плохо, мать снимет эти деньги с книжки, отложенной на новые зубы, и пришлет. Поэтому телефон матери был записан под именем «Не открывать_Никогда».

Она положила фото обратно. Захлопнула ящик так, что подпрыгнули коробки.

— Работаем, — бросила она пустой комнате.

Щелкнул английский замок. Тяжелая железная дверь в коммуналку закрылась с лязгом гильотины, отрезая ее от единственного места, которое юридически считалось домом.

**Часть 2. Метаморфозы в подвале (Время: 10:15)**

Театр «Синтез» располагался в подвале бывшего доходного дома дореволюционной постройки. Чтобы попасть внутрь, нужно было пройти через общую парадную, пропахшую кошками и жареной рыбой, спуститься по лестнице, заваленной старыми оконными рамами, и трижды повернуть ключ в замке железной двери, обитой дерматином.

Как только Ева переступила порог, на нее обрушилась звуковая волна. Из репетиционного зала неслись истерические вопли режиссера Артура, смешанные с басами какой-то экспериментальной электроники.

— Это должен быть свет абсолютного экзистенциального вакуума! — орал Артур фальцетом. — Падший ангел смотрит на Содом! Он видит грех, он чувствует пепел на языке! А вы мне даете дежурку из районной поликлиники! Третий канал, я сказал! Желтый фильтр!

Пространство театра представляло собой сложную систему катакомб. Узкие коридоры, заставленные штанкетами, пыльными банками с засохшей гуашью и мешками с песком. Воздух здесь имел собственную плотность — смесь запаха старого дерева, канифоли, растворимого кофе "три в одном" и человеческого отчаяния. Кондиционеров не было, вентиляции — тоже. Летом здесь задохнулись бы крысы, зимой замерзла бы вода в трубах.

Ева прошла мимо гримерки. Оттуда доносился громкий спор двух стажерок:

— Я играла Электру в студии при Щуке! У меня база Станиславского!

— Да плевать на твою базу, тут нужен нерв улицы! Вадим сказал, приведешь массовку на читку — лишу премии!

Директор театра Вадим был человеком-пиявкой. Худой, вечно потный мужчина с бегающими глазками, одетый в дорогие кашемировые свитера, которые ему покупала жена — владелица сети салонов красоты. Вадим плакал на плече у каждого артиста, жалуясь на жадность арендодателя особняка и отсутствие государственных грантов, параллельно выводя бюджет постановки на офшорные счета своих родственников в Калмыкии.

Ева вошла в малый зал. Пространство метров в сорок, кирпичные стены выкрашены черной краской, потолок низкий — рослый человек мог достать до него рукой. На сцене, собранной из строительных лесов, метался Артур. Ему было двадцать восемь, он окончил какую-то модную европейскую школу режиссуры за папины деньги и теперь ставил «Трех сестер» Чехова «через призму травмы миллениалов».

— Евочка! — Артур развернулся на пятках дорогих кроссовок Balenciaga. Его лицо сияло нездоровым творческим возбуждением. — Ты опоздала на семь минут. Мой внутренний таймлайн нарушен. Мы теряем квантовый поток репетиции.

— Трамвай сошел с рельсов, кондукторша отказалась пускать бесплатно, пришлось перепрыгивать турникет, чуть не вырвало от духоты, — ровным голосом ответила Ева, сбрасывая рюкзак на пол. — Квантовый поток перенесли на следующую среду. Что у нас по мизансценам?

Артур проигнорировал сарказм. Для людей его склада реальности вроде трамвайных контролеров просто не существовало.

— Берем третий акт. Твоя сцена объяснения с Вершининым. Текст помнишь? — он сунул ей в руки распечатку, испещренную желтым маркером.

— Помню, — Ева опустилась на деревянный куб, служивший стулом. Колено пульсировало тупой, горячей болью. Она старалась не хромать.

— Отлично! — Артур всплеснул руками. — Тогда работаем! Где твоя боль, Ева? Где этот надлом? Маша Прозорова — это женщина, похоронившая себя заживо! Она продала свою молодость, свои мечты, свой голос этому ничтожеству Кулыгину ради миража стабильности! Она должна ненавидеть Вершинина! Ненавидеть так, чтобы убить его взглядом, когда он говорит про работу, работу, работу!

Он подбежал к ней вплотную. От него пахло жвачкой, тревогой и потом.

— Ты же понимаешь метафору? Работа — это энтропия! Это смерть духа! Ты смотришь на него и видишь свое будущее! Старую, никому не нужную училку географии в Вязьме! Давай! Дай мне эту энергию! Разрушь пространство!

Ева подняла на него глаза. В них не было ни капли покорности, которой ожидал увидеть режиссер. Только тяжелая, густая усталость.

— Артур, — тихо начала она. — Посмотри на мои ботинки.

Он непонимающе моргнул.

— На что?

— На обувь. Видишь трещины на коже? Этим ботинкам четыре года. Я чищу их вазелином, потому что крем для обуви купить не на что. Моя куртка промокает под первым дождем. Вчера в торговом центре меня ударили по колену самокатом, потому что я застряла в костюме вонючей панды, раздавая купоны на йогурт, чтобы оплатить аренду этой гробницы. Моя мать в Вышнем Волочке собирает картошку на огороде, чтобы выслать мне двести рублей на метро. Какую часть из этого опыта мне использовать для создания образа «женщины, уставшей от работы»? Может, мне просто упасть и начать конвульсировать от истощения? Это достаточно авангардно для твоей заявки на грант «Золотая Маска»?

В зале повисла тишина. Две стажерки у пульта звукорежиссера замерли с открытыми ртами. Даже гул вентиляции, казалось, стих.

Артур покраснел. Краснота поползла от ворота его идеально сидящей футболки вверх, заливая шею и уши.

— Это... это манипуляция, Лаврова. Это бытовой реализм. Мы говорим о высоком искусстве. О символизме...

— Символизм оплачивает ипотеку, Артур, — перебила она. Она встала. Ростом она была ниже режиссера, но сейчас нависала над ним, как хищная птица. — Мне нужно поднять аренду до конца недели. Если я сейчас начну красиво страдать на этих лесах, это будут слезы Евы Лавровой, которая боится, что ее выставят на улицу вместе с велосипедом. А слез Маши Прозоровой здесь нет. Маша жила в обеспеченном доме военного доктора, ей не приходилось выбирать между электричеством и обедом. Так что либо мы работаем честно — ты даешь мне пять тысяч подъемных на антистресс, и я играю тебе хоть вакуум, хоть оргазм, либо ты идешь пить свой матча-латте и экономишь на сахарном сиропе, а я еду в агентство возвращать костюм пчелы. Выбирай. Время пошло.

Она демонстративно посмотрела на пустое запястье, где должны были быть часы.

Артур открыл рот. Закрыл. Оглянулся на стажерок, ища поддержки. Но девушки смотрели на Еву с нескрываемым обожанием — наконец кто-то дал сдачи их божеству.

Режиссер сглотнул. Его творческий эгоизм боролся с инстинктом самосохранения. Ева была лучшей актрисой в его труппе. Без ее нервной, болезненной органики спектакль развалится, как карточный домик. Гранты любят страдания, но подтвержденные дипломами престижных вузов. У Евы диплом ГИТИСа был лишь наполовину — ее отчислили на четвертом курсе за неуплату последнего семестра.

— Хорошо, — выдавил Артур. — Дам. Вечером. После прогона. Зайдешь в каморку.

— Купюры должны быть хрустящими, — кивнула Ева. — И чай. Черный. Два пакетика. Сахар отдельно. Начнем сцену?

Артур молча кивнул, отступая на безопасное расстояние. Он чувствовал, что только что заглянул в клетку с тигром, который притворялся дворовой кошкой ради тепла.

Ева глубоко вздохнула. Боль в колене никуда не делась, голод скручивал внутренности, но адреналин от выигранной стычки слегка прочистил мозг. Она сбросила куртку прямо на пол.

— Вершинин входит слева, — скомандовала она сама себе. — Свет. Дайте нормальный теплый контровой, хватит издеваться над диодами. Я хочу видеть тени. Настоящие тени.

Она шагнула на сцену. Закрыла глаза. Сделала вдох носом, задержала дыхание, выдохнула через рот. Метод, которому ее учили в институте: очистить аппарат от шелухи бытового раздражения. Использовать раздражение как топливо.

Когда она открыла глаза, Евы Лавровой больше не было. Была Маша. Уставшая, сломанная, но все еще способная любить нелепого учителя гимназии до саморазрушения.

Репетиция пошла.

**Часть 3. Костюм пчелы и крушение иллюзий (Время: 16:30)**

Из театра Ева вышла в половине третьего. Во внутреннем кармане куртки грели карман пять тысяч рублей — новенькие, пахнущие типографской краской купюры. Артур отдал их дрожащими руками, словно платил выкуп похитителям. Взгляд у него был затравленный. Ева чувствовала легкий укол совести, но быстро подавила его куском батона, купленного в палатке у входа в метро. Горячий хлеб пах свободой.

До следующей смены оставался час. Агентство «Праздник-Маркет», гордо именующее себя «фабрикой детских эмоций», базировалось в промзоне на Волгоградском проспекте. Офис представлял собой контейнер, переделанный под раздевалку, пропитанный запахом хлорки и мужского дезодоранта Axe.

Менеджер Виталик — мальчик с идеальным пробором и зубами, застрахованными на миллион долларов — сидел на перевернутом ведре и листал ленту соцсетей.

— Опаздываешь, Лаврова, — бросил он, не поднимая глаз. — Заказчик лютует. Йогурты привезли, дети визжат, твой выход через пять.

— Пробки, — коротко ответила Ева, направляясь к вешалкам с костюмами.

— Пробки платят штрафами, — ухмыльнулся Виталик. — Ладно, сегодня добрый. Держи. Обновленный дизайн.

Он кинул ей объемный сверток. Ева поймала его на лету. Внутри оказался костюм пчелы. Огромный, круглый, сделанный из искусственного меха кислотно-желтого и черного цветов. Голова-шлем весила килограммов восемь, выполненная из цельного пластика с узкими прорезями для глаз и встроенным вентилятором. Вентилятор давно сгорел.