Светлана Дроздова – Фальшивый жених. Предложение (страница 14)

— Поняла, — она прислонилась к холодному стеклу ограждения. — Кстати, Воронов. Та девушка-юрист, что была с вами вчера в «Высоте». Анна, если не ошибаюсь. Кречетов всю дорогу до дома пытал своего помощника, пытаясь найти ее контакты. Сказал, что уволит половину своих аналитиков и наймет ее на двойной оклад. Старик Штейн назвал ее «единственным мужчиной за этим столом». Будьте осторожны со своим юридическим департаментом. Кажется, вы создали Франкенштейна.

Холод дождя показался Максиму кипятком.

— Это просто наемный персонал, — процедил он.

— Конечно, — усмехнулась Алиса, поворачиваясь к двери. — Именно поэтому ваши акции выросли на полтора процента за те два часа, что мы ужинали. Рынок любит интересные сюжеты. Особенно если в них есть любовный треугольник между владельцем, железной леди и сломленной сироткой. Продолжайте шоу, режиссер. Билеты продаются прекрасно.

Она ушла внутрь квартиры, оставив его одного под дождем.

Максим достал телефон. Открыл мессенджер. Создал чат с Еленой Петровной.

Текст: *«Режим максимальной угрозы. Кречетов охотится за Сабуровой. Алиса знает о вчерашнем обеде. Пересмотреть протокол безопасности объекта "Анна". Установить круглосуточное наблюдение. Физическую защиту усилить вдвое. Запретить любые перемещения вне резиденции без моего личного приказа. И найди мне номер школы классического балета для взрослых. Меня срочно нужно научить держать спину».*

Война перешла в открытую фазу. На шахматной доске появились новые фигуры. И пешка, которую он планировал разменять в первом ходу, неожиданно начала ходить конем, угрожая королю противника.

Вечером того же дня, лежа в кровати своей стерильной спальни в Серебряном Бору, Максим смотрел в потолок. Сон не шел.

В кармане халата вибрировал второй телефон — старый iPhone, купленный вчера без регистрации на паспорт. Единственный человек, знавший этот номер, сейчас находился под охраной в клинике.

Сообщение от Анны состояло всего из двух слов и фотографии.

*Фото:* Больничная еда. Паровой омлет. Серый, унылый, полезный.

*Текст:* «Омлет пересолен. Барс передает привет. Когда привезете нормальную еду, начальник?»

Максим смотрел на экран. Уголок его губ дернулся в подобии улыбки. Впервые за долгие годы это была не маска хищника. Это была эмоция человека, предвкушающего хорошую партию в шахматы против достойного соперника.

Он набрал ответ:

*«Завтра. Привезу краба из Владивостока. И книгу Сенеки. Тебе нужно развивать выдержку, адвокат».*

Ночь опустилась на Москву окончательно. В одной части города в роскошной постели спала Алиса Измайлова, подсчитывая во сне налоги будущего мужа. В другой, свернувшись клубком на казенном белье, спала Мария Ильинична Сабурова, которой снилось, что ее дочь наконец встретила принца.

А между ними, в кабинете с окнами на ночной город, сидел Максим Воронов. Он правил пункты брачного договора для Алисы, добавляя туда строчку о полном аудите ее личных трат ежеквартально, и составлял список вопросов для допроса Анны Сабуровой о ее реальных навыках выживания в корпоративных войнах.

Сделка с дьяволом только начиналась. И дьявол чувствовал, что сам оказался на крючке.

Глава 3. Введение второго героя

**Часть 1. Анатомия потолка (Время: 08:47)**

Ева Лаврова проснулась не от звука будильника, а от глухого, влажного шлепка по лбу. Капля воды сорвалась с рыжего, разбухшего пятна на потолке — клякса расползлась прямо над ее лицом за ночь, пробив дешевую китайскую пленку натяжного потолка. Вода была ледяной и пахла старой побелкой соседского санузла. Капля ударила точно в переносицу.

Она даже не вздрогнула. Рефлекс на внешние раздражители атрофировался еще год назад, когда арендодатель впервые сменил замок из-за просрочки платежа. Ева медленно села на краю своего подиума. Комната площадью девять квадратных метров представляла собой архитектурный саркофаг, собранный из бюджетных решений мебельных гипермаркетов. Подиум из сосновых щитов ИКЕА служил одновременно кроватью, шкафом и зоной психологической разгрузки: сверху тонкий матрас, продавленный до состояния географической карты ее нервных срывов, снизу — штабель картонных коробок с театральным реквизитом, старый шоссейный велосипед без переднего колеса и стопка книг, перевязанная бельевой веревкой.

На единственной стене, которую не съела черная плесень в углу у окна, вместо обоев висели афиши. «СИНИЙ ЗАНАВЕС», реж. А. Глебов, Центр им. Мейерхольда, эскиз; «ДЯДЯ ВАНЯ», подвальный театр «Синтез»; «МОРФИЙ», независимая площадка «Станция». Афиши держались на канцелярском скотче, пожелтевшем от времени и кухонной копоти. Это был музей несбывшихся надежд, каждая бумажка стоила ей месяца жизни на растворимой лапше.

В комнате стоял густой запах сырости, остывшего кофе и пыли. Единственным источником света служил экран умирающего смартфона, который всю ночь работал точкой доступа для ноутбука. Батарея показывала три процента.

Ева спустила ноги на пол. Голый линолеум обжег ступни холодом. Она дошла до двери, открыла ее и вышла в общий коридор коммуналки. Коридор напоминал декорации к фильму о постапокалипсисе: горы чужой обуви, чей-то разобранный двигатель на газетке, гирлянда сохнущих носков. Из кухни тянуло запахом пригоревшего лука и дешевого стирального порошка.

Она встала перед облупленной раковиной, включила воду. Зубная щетка стерта до состояния пластмассовой палочки. Паста самая дешевая, мятная настолько, что слезятся глаза. Ева смотрела на себя в треснутое зеркало над раковиной.

Лицо без грима выглядело пугающе настоящим. Кожа бледная, почти прозрачная, туго обтягивающая высокие скулы. Губы потрескались до крови — последствия дыхания через синтетический мех костюма пчелы вчера днем. Под глазами залегли синяки такого глубокого фиолетового оттенка, что никакой консилер из "Подружки" их бы не взял, только профессиональный театральный грим плотностью со штукатурку. Ей было двадцать пять, но сегодня утром, в тусклом свете лампочки Ильича, она выглядела на все сорок. Лицо человека, который слишком много знает о том, как выживать, и слишком мало — зачем.

— Доброе утро, неудачница, — тихо сказала она своему отражению. Голос был низким, с легкой хрипотцой курильщика, хотя сигарет с утра еще не было. Хрипота осталась после вчерашнего монолога Маши Прозоровой, который она кричала в пустой гулкий зрительный зал, пока режиссер пил матча-латте в кофейне напротив.

Вода текла тонкой ржавой струйкой. Ева умылась, вытерлась жестким вафельным полотенцем, которое стояло колом от плохой стирки. Нужно было вставать. Сегодня среда. До оплаты комнаты оставалось три дня. На карте лежало четыреста тридцать рублей. Свет отключат завтра, интернет уже заблокировали ночью. Соседка Лена, медсестра из реанимации Боткинской, наверняка оставила на столе макароны, но гордость всегда давала о себе знать именно в те моменты, когда желудок сводило спазмом.

Ева вернулась в комнату. Достала из-под мат джинсы. Плотная темно-синяя ткань, протертая на бедрах до белых ниток. Старая черная водолазка. Ботинки Dr. Martens, купленные на распродаже четыре года назад, когда она еще верила, что талант рано или поздно конвертируется в деньги.

Она натянула одежду резкими, злыми движениями. Каждое движение отдавалось болью в правом колене. Вчера на подработке аниматором в торговом центре «Калейдоскоп» ребенок лет восьми, разогнавшись самокатом, въехал ей точно в чашечку. Костюм ростовой панды сковывал движения, убежать она не успела. Контракт с агентством строго запрещал снимать голову костюма в присутствии детей во избежание "нарушения магического ореола бренда". Поэтому она два часа прыгала по детскому лабиринту, улыбаясь нарисованной пастью, пока внутри колена формировалась гематома размером с грецкий орех.

Телефон мигнул красным и выключился окончательно. Ева швырнула его на матрас. Звук удара прозвучал жалко.

Она подошла к окну. Стекло было грязным снаружи и запотевшим изнутри. За ним открывался вид на брандмауэр соседнего здания, покрытый граффити с трехэтажным фаллосом и надписью «ЦОЙ ЖИВ». Небо над Москвой было цвета мокрого асфальта. Низкое, придавливающее небо осени, которое высасывает остатки витамина D быстрее, чем организм успевает понять, что лето кончилось.

Ева прижалась лбом к холодному стеклу. Закрыла глаза. Если очень сильно зажмуриться, можно представить, что ты находишься не в девяти метрах социального дна, а в номере отеля где-нибудь в Берлине. Там тоже сыро, но эта сырость стоит тысячу евро за ночь и пахнет дорогим парфюмом, а не мочой из подъезда.

Нужно было идти в театр. Репетиция в десять. Артур снова будет искать свет падшего ангела, которого нет в смете, и требовать обнажить душу, забывая выдать суточные на проезд. Но душа — это мышца. Ее нужно кормить белком и витаминами. Душа Евы Лавровой последние полгода питалась исключительно обидой и пустыми углеводами.

Она оттолкнулась от стекла. Натянула куртку — тонкую осеннюю ветровку, которая совершенно не спасала от ветра. Проверила наличие проездного в кармане. Метро придется проходить зайцем, перебегая через калитку для инвалидов — чип перестал работать месяц назад.

Перед выходом она остановилась. Вернулась к столу. Выдвинула ящик. Среди старых чеков, иголок и спутанных проводов лежала старая фотография. Потрепанный уголок, глянцевая бумага девяностых. Женщина с добрым, круглым лицом и усталыми глазами. Мать. Живет в Вышнем Волочке, работает сортировщицей на почте. Каждый месяц собирает крохи со своей пенсии, чтобы перевести дочери две тысячи рублей.