Sumrak – Первые искры (страница 7)

Лиа, не веря своей удаче, метнулась к брошенному куску, схватила его дрожащими руками и отползла в самый темный угол расщелины. Там, прикрывая добычу своим телом от других голодных глаз, она начала торопливо отрывать маленькие, пропитанные кровью волокна мяса и совать их в рот своему плачущему детенышу. Другие самки, видя, что лед тронулся, осмелели. Они сгрудились вокруг остатков мяса, оттесняя подростков, и между ними завязалась своя, более тихая, но не менее ожесточенная борьба. Слышались короткие визгливые вскрики, шлепки, недовольное ворчание. Каждая старалась урвать хоть что-то для себя и своего потомства. Подростки, ловкие и быстрые, шныряли между взрослыми, выхватывая мелкие ошметки, оброненные косточки, рискуя получить удар лапой или болезненный укус.

Иерархия, грубая и первобытная, проявилась во всей своей неприглядности. Сильные самцы, насытившись лучшим, теперь лениво обгладывали кости, не обращая внимания на суету вокруг. Старейшина Курр, добившись своего, медленно жевал доставшийся ему кусок, его взгляд был тяжел. Самкам и самым юным доставались крохи, но и эти крохи были сейчас дороже любых сокровищ.

Зор, съев свою долю, не присоединился к общей свалке. Он сидел чуть поодаль, его темные, внимательные глаза следили за этой картиной выживания. Неподалеку от него сидел старый самец, один из тех, кто уже давно не участвовал в охоте и перебивался остатками. Он был хромой, а его челюсть, искалеченная в давней стычке, почти не имела зубов. В руках он держал толстую, массивную кость, почти лишенную мяса, но ценную из-за костного мозга внутри. Он тщетно пытался разгрызть ее, издавая жалкие, скулящие, похожие на щенячьи, звуки. Его стертые десны кровоточили, но твердая кость не поддавалась.

Зор, оторвавшись от своего куска, мельком взглянул на него. Он увидел не просто сородича. Он увидел саму суть бессилия – дрожащие, узловатые руки, тщетно сжимающие кость, и взгляд, полный голодного отчаяния. Он увидел отражение того, чем мог стать Курр. Чем мог стать он сам.

И, прежде чем его собственный разум успел что-либо решить, его рука двинулась сама.

Он перестал жевать. Он отложил свой кусок. Не говоря ни слова, он подошел к старому самцу. Тот испуганно отпрянул, инстинктивно прижимая к себе свою бесполезную кость, ожидая, что ее отнимут. Но Зор не смотрел на него. Он просто взял кость из его ослабевших рук, положил ее на плоский камень на полу и поднял свое острое рубило.

Один резкий, точный удар, идущий от плеча. Раздался сухой, чистый треск.

Затем, так же быстро и почти не глядя, он толкнул одну из расколотых половинок с сочным, дрожащим, как студень, мозгом обратно в сторону старого самца и тут же, без единого звука, вернулся на свое место к своей еде, словно ничего не произошло. Его рука двинулась сама, подчиняясь импульсу, который он не мог ни объяснить, ни понять.

Это не был обдуманный акт доброты. Это был рефлекс, вспышка чего-то нового и непонятного, что заставило его на мгновение поделиться силой своего инструмента. Старый самец, изумленно моргнув, недоверчиво посмотрел сначала на Зора, а затем на драгоценный дар у своих ног. Он схватил расколотую кость и жадно, чавкая, начал выскребывать из нее питательную массу.

Лиа, сидевшая неподалеку, видела все. Она на мгновение перестала кормить своего детеныша и посмотрела на Зора с новым, непонятным выражением. В ее вечно тревожных глазах мелькнуло нечто, похожее на удивление, смешанное с… уважением. Торк, грызший огромную кость, тоже заметил это, но лишь презрительно фыркнул. Делиться едой, да еще и тратить на это силы, было для него признаком глупости и слабости.

Но Курр, который тоже все видел, медленно кивнул сам себе. Этот странный, отстраненный юноша был не просто тем, кто находит полезные камни. В нем было что-то еще. Что-то, что могло сделать их группу не только сильнее, но и… чем-то большим, чем просто стая.

Постепенно самый лютый голод был утолен. Звуки чавканья и рычания стихли, сменившись довольным урчанием и тяжелым сопением. Расщелина наполнилась запахом переваренной пищи, смешанным с тяжелым духом крови и сырого мяса. Обглоданные кости, куски жесткой шкуры и жира валялись на полу, привлекая тучи мелких, назойливых мух, которые, казалось, материализовались из самого воздуха.

Куда девать эти остатки в тесном пространстве, никто не знал. Некоторые, как Торк, просто отбросили их в сторону, не заботясь о последствиях. Другие пытались засунуть их в щели между камнями или присыпать пылью. Но запах никуда не исчезал, он становился лишь гуще, приторнее, предвещая скорое гниение и, возможно, привлекая не только насекомых, но и более назойливых и опасных ночных гостей.

Усталость, тяжелая и свинцовая, навалилась на группу. Один за другим они начали засыпать прямо там, где ели, среди остатков кровавого пиршества. Их тела, расслабленные после напряжения и сытости, были уязвимы. Торк, наевшись до отвала, громко храпел, раскинув свои мощные конечности. Его сон был крепок, но любая резкая перемена в окружающей обстановке могла мгновенно его разбудить.

Курр не спал. Прислонившись к холодной стене расщелины, он смотрел на мерцающие в полумраке остатки углей от давно затухшего костра. Его старое, измученное тело ныло, но мысли, если можно было так назвать этот поток смутных образов и ощущений, были беспокойны. Дележ мяса, поведение Торка, хрупкость их общности перед лицом голода – все это оставляло тяжелый след. Он чувствовал, как его собственный авторитет слабеет, как поднимает голову молодая, необузданная сила.

Зор тоже не спал, хотя его веки слипались от усталости. Он лежал, свернувшись калачиком, и его взгляд блуждал по спящим соплеменникам, по разбросанным костям, по темным, влажным пятнам на полу. Он видел, как Лиа во сне прижимает к себе своего детеныша, как подрагивают во сне усы у одного из молодых самцов, как беззащитно раскинулся во сне старик, которому он отдал кость.

Зор поднялся и, стараясь не шуметь, собрал несколько самых крупных и острых костей, которые валялись рядом со спящими детьми и самками, и отнес их в дальний, неиспользуемый угол расщелины. Он не думал о гигиене или порядке в нашем понимании, им двигал скорее инстинкт – убрать то, что могло причинить вред или привлечь лишнее внимание.

Ночь опустилась на саванну, и вместе с ней в расщелину пришла тишина, нарушаемая лишь сопением и храпом спящих. Временное перемирие, купленное ценой сытости, воцарилось в маленькой группе гоминид. Но под этим хрупким спокойствием тлели угли нерешенных конфликтов и зрели новые вызовы. А Зор, носитель той самой незримой "Нити Судьбы", впитывал каждый урок этого жестокого мира, каждый отблеск первобытных страстей и каждый проблеск зарождающегося сочувствия. Он еще не знал, куда приведет его эта нить, но уже чувствовал ее тонкое, настойчивое натяжение в своей душе. И этот дележ в каменной тишине стал еще одним узлом на этой бесконечной нити, связывающей прошлое с туманным, неизведанным будущим.

Глава 12: Отблеск Острого Края

Утро в расщелине сочилось медленно, как густой, застывающий мед. Воздух, тяжелый от вчерашних запахов крови, переваренной пищи и немытых тел, казался почти осязаемым. Группа пробуждалась неохотно, разморенная сытостью и беспокойным сном среди остатков пиршества. Торк, потянувшись так, что хрустнули суставы, окинул взглядом свое сонное "стадо" с выражением ленивого превосходства. Курр, наоборот, сидел съежившись, его лицо, испещренное глубокими морщинами, было неподвижно и мрачно, словно он все еще переживал вчерашнее напряжение.

Лиа, тихо ворча, пыталась очистить шерстку своего детеныша от присохших пятен крови и жира, пока тот капризно хныкал. Большинство же просто сидели, вяло обгладывая остатки вчерашних костей или тупо глядя на серые, неласковые стены своего убежища.

Сытость притупила остроту инстинктов, но не принесла покоя. Ночь после пиршества была беспокойной. Почти всех мучили резкие, скручивающие боли в животах. Тишину то и дело нарушали стоны и звуки расстройства желудков. К утру несколько молодых членов группы были ослаблены, их тела обезвожены после приступов диареи. Сытость, купленная такой ценой, оставила после себя лишь апатию, тошнотворную слабость и тяжесть в желудках. Они наелись, но не стали сильнее. Они стали более уязвимыми.

Зор, однако, не разделял общего оцепенения. Его тело отдыхало, но разум, или то, что служило ему разумом – неуемное, почти детское любопытство, – уже искал себе занятие. Он не мог просто сидеть. Его взгляд, внимательный и цепкий, скользил по разбросанным на полу предметам: обломкам костей, разнокалиберным камням, клочкам свалявшейся шерсти.

Он подобрал одну из самых крупных костей антилопы – массивную, с желтоватым налетом застывшего жира. На ней еще оставались клочки жестких, как проволока, сухожилий и хрящей, которые вчера, в пылу дележа, не удалось отделить ни зубами, ни ногтями. Зор повертел кость в руках, затем взял с пола первый попавшийся округлый камень – обычный речной голыш, гладкий и тяжелый.

Он несколько раз с силой ударил камнем по кости, пытаясь раздробить ее конец и добраться до питательного костного мозга, или хотя бы отбить неподатливые остатки плоти. Но камень лишь глухо стучал по твердой поверхности, соскальзывая и не причиняя кости видимого вреда. Зор нахмурился, издав низкое, недовольное урчание. Он чувствовал знакомое бессилие перед упрямством материала, которое не раз испытывал раньше. Другие члены группы, мельком взглянув на его безуспешные попытки, снова погрузились в свои нехитрые занятия или дремоту.