Sumrak – Первые искры (страница 6)

Спрятавшись за последним рядом кустов, группа начала действовать. По знаку Торка они начали издавать низкие, угрожающие гортанные звуки. Они били подобранными палками по земле, создавая глухой, тревожный ритм. Зор швырнул несколько камней, но не в самих птиц, а рядом с ними, чтобы поднять пыль и напугать шумом.

Стервятники, поглощенные трапезой, отреагировали. Мелкие птицы и шакалы, более пугливые, тут же отскочили от туши и разбежались. Но крупные грифы, доминантные хозяева падали, лишь подняли свои уродливые, окровавленные головы. Один из них, самый крупный, издал громкий, хриплый, утробный клекот, расправил свои огромные крылья, демонстрируя свою силу, и даже шагнул навстречу угрозе, не собираясь уступать. Он видел не опасных хищников, а лишь назойливых, слабых конкурентов. Их тактика не работала.

Торк, увидев остатки мяса и почувствовав его запах так близко, уже не мог сдерживаться. Голод затмил в нем остатки страха. Он издал яростный, утробный рев: «РРРАААРРГХ!» – и, не дожидаясь остальных, первым бросился вперед, размахивая тяжелой палкой, которую он подобрал по дороге. Его глаза горели диким огнем, а из пасти летела пена. Курр, хоть и шел с ними для поддержки, остался чуть позади, его задача была скорее наблюдать и предупреждать об опасности со стороны леопарда.

Зор и два других молодых самца, подстегнутые примером Торка и собственным отчаянным голодом, с криками последовали за ним. Осторожное запугивание мгновенно превратилось в хаотичную, яростную атаку. Они бежали на стаю стервятников, размахивая руками, крича нечленораздельные, угрожающие звуки и швыряя подобранные на бегу камни. Зор, крепко сжимая в руке свою обугленную палку, действовал инстинктивно. Он не пытался ею колоть, а с силой ударил по крылу одного из самых крупных грифов. Обычная палка лишь глухо стукнула бы по перьям. Но эта палка оставила на крыле глубокую, черную царапину, и несколько перьев отлетело в сторону… Один из молодых самцов, бежавший рядом, заметил это… На его лице… на мгновение промелькнуло удивление. Сам Зор, в пылу схватки, мог и не заметить этого эффекта, но образ – черная, более эффективная палка – запечатлелся в памяти его сородича.

Стервятники, хоть и были крупными и сильными птицами, не привыкли к такому яростному и прямому натиску. Одно дело – отгонять гиену, другое – столкнуться с безумием голодных приматов. После нескольких мгновений замешательства и ответного шипения, большинство птиц, тяжело хлопая крыльями, поднялось в воздух, уступая место у туши. Шум от их крыльев («флап-флап-флап!») был оглушительным. Лишь несколько самых наглых грифов нехотя отступили на несколько шагов, продолжая злобно каркать и выжидающе смотреть на гоминид.

Победа, пусть и маленькая, была одержана. Торк первым подбежал к останкам антилопы и, не теряя времени, вцепился зубами в кусок мяса, свисавший с ребер. Зор и остальные последовали его примеру. Их руки погрузились в еще теплую, но уже начавшую издавать сильный тошнотворно-сладкий запах разложения, липкую массу плоти. Под слоем кожи они обнаружили бледную, скользкую пленку и кишащую массу белых, извивающихся личинок, которые уже начали свою работу. Инстинктивное отвращение заставило Зора на мгновение отпрянуть, его желудок сжался. Но Торк, не обращая на это никакого внимания, просто смахнул их рукой и впился зубами в мясо под ними.

Первый кусок обжег рот ужасным вкусом – сладковатая гниль смешивалась с горечью желчи. Но их измученные тела, доведенные до предела, требовали белка, жира, чего угодно. Они ели, давясь и отворачиваясь, чтобы не вдыхать зловоние. Звуки их чавканья смешивались с гудением мух и сдавленными, давящимися звуками тех, чьи желудки не принимали отраву.

Внезапно один из молодых самцов, откусив большой кусок особенно дурно пахнущего мяса, поперхнулся. Его тело согнулось пополам, и его вырвало желтой, горькой кислотой. Но даже после этого, дрожа и всхлипывая, он снова потянулся к туше. Голод был сильнее отвращения. Зора тоже затошнило. Он отвернулся, тяжело дыша, борясь с подступающим к горлу спазмом. Он заставил себя проглотить еще один кусок, чувствуя, как внутри него пища превращается не в силу, а в тяжелый, больной камень.

Торк, однако, казалось, не замечал ничего – ни личинок, ни запаха, ни рвоты сородича. Он продолжал жадно поглощать мясо, отрывая все большие куски, его лицо было перемазано кровью и жиром.

Они успели урвать лишь несколько кровавых, полусырых кусков, когда эйфория от утоления голода сменилась новой болью – резкими, скручивающими спазмами в животах. Это была цена за выживание – яд, который давал лишь короткую отсрочку от голодной смерти. В этот момент Курр, оставшийся на страже на небольшом возвышении, издал резкий, тревожный крик. Зор оторвался от туши и посмотрел в сторону их укрытия. И он увидел его. Леопард. Он не бежал к ним. Он медленно, вразвалочку, спускался со своего наблюдательного поста. Его не интересовала старая падаль. Его интересовали они – легкая, ослабленная добыча, вышедшая из своей норы. Он понял, что они в ловушке голода, и теперь шел не охотиться, а просто забирать свое.

Пора было уходить, и как можно быстрее. Над ними, словно предчувствуя скорое возвращение к пиршеству, уже снова начали собираться стервятники, их тени зловеще кружили над поляной, напоминая о хрупкости их выживания.

Глава 11: Дележ в Каменной Тишине

Тяжелое, прерывистое дыхание рвалось из груди каждого, кто вваливался следом за Торком в спасительную темень расщелины. Снаружи, под наливающимся багрянцем закатным небом, остался приглушенный рык леопарда – зловещее напоминание о том, как тонка грань между жизнью и смертью в этом мире. Но сейчас, в каменном чреве их убежища, этот рык казался далеким, почти нереальным. Здесь властвовал другой, куда более насущный и древний бог – Голод, и его алтарем служили окровавленные, еще теплые куски мяса, брошенные на каменистый пол.

Торк, чья мощная грудь все еще вздымалась от бега и ярости недавней вылазки, первым рухнул у принесенной добычи. Его ноздри хищно раздувались, втягивая густой, металлический запах крови и сырой плоти. Он запустил пятерню в груду мяса, выхватил самый крупный, сочащийся темным соком шмат с обрывками жира и сухожилий, и с утробным, торжествующим рыком впился в него зубами. Кровь брызнула ему на лицо, смешиваясь с потом, и потекла по спутанной шерсти на подбородке.

Остальные, кто участвовал в рискованном предприятии – Зор и два молодых, но уже познавших вкус крови самца – последовали его примеру. Не было ни слов, ни церемоний. Только животная потребность, заглушающая усталость и страх. Звуки рвущейся плоти, чавканья, хруста мелких хрящей наполнили расщелину, смешиваясь с запахом пота и старого, въевшегося в камни дыма от давно потухших костров.

Курр, тяжело опираясь на свою отполированную временем палку, вошел последним из тех, кто оставался на страже у входа. За ним, испуганно озираясь, проскользнула Лиа, сильнее прижимая к бедру своего пищащего от голода и пережитого ужаса детеныша. Ее впалые щеки еще больше осунулись, а в широко раскрытых глазах метался голодный огонь при виде такого изобилия мяса. Другие самки и несколько нескладных подростков сбились у входа, не решаясь подойти ближе, но их взгляды были прикованы к пирующим самцам.

Первая искра напряжения вспыхнула почти сразу. Один из молодых самцов, чуть менее расторопный, потянулся к куску, который уже облюбовал его более сильный соплеменник. Последовал короткий, яростный рык, оскал желтых клыков, резкий толчок плечом. Слабый отступил, поджав хвост, его голодное урчание сменилось испуганным поскуливанием.

Зор, успевший оторвать себе жилистый, но все же увесистый кусок, отошел чуть в сторону, к тому месту, где обычно располагался их очаг. Он ел медленнее других, не отрывая, однако, взгляда от разворачивающейся сцены. Его челюсти работали методично, но глаза, внимательные и чуть отстраненные, фиксировали каждую деталь: позы, звуки, быстро меняющееся выражение звериных морд.

Курр, видя, что самые лакомые куски быстро исчезают в пастях сильнейших, а самки и его собственный желудок все еще пусты, решительно шагнул вперед. Он остановился рядом с Торком, который, опустив голову, с урчанием терзал свою добычу, не обращая внимания ни на кого вокруг. Старейшина издал короткий, повелительный гортанный звук – тот самый, что не раз останавливал драки и заставлял группу повиноваться. Затем он ткнул своей палкой сначала в сторону Лии, чей детеныш уже не пищал, а тонко, надрывно плакал, а потом – на остатки мяса у ног Торка.

Торк на мгновение замер, поднял окровавленную морду. Его маленькие, глубоко посаженные глаза зло блеснули. Он не привык, чтобы ему мешали во время еды, тем более сейчас, когда он чувствовал себя героем, принесшим группе спасение от голодной смерти. Раздраженное рычание вырвалось из его груди, но оно было лишено той слепой ярости, которая могла бы вспыхнуть на открытом пространстве. Здесь, в тесной расщелине, под взглядами всей группы, прямой вызов старейшине был более рискованным.

Курр не отступил. Он снова издал свой повелительный звук, настойчивее, и его взгляд был тверд. Палка в его руке не дрогнула. Наступила напряженная тишина, нарушаемая лишь чавканьем других самцов да плачем ребенка Лии. Секунды тянулись, тяжелые и вязкие, как застывающая кровь. Наконец, Торк с силой мотнул головой, отрывая от своего куска жилистый край, и с нескрываемым пренебрежением швырнул его в сторону Лии. Кусок упал на пыльный пол у ее ног. Это была уступка, вырванная авторитетом и настойчивостью, но она не несла в себе ни капли щедрости.