Sumrak – Первые искры (страница 5)

Было ясно, что он не сможет идти сам. Торк издал короткий, вопросительный рык, указывая на неподвижное тело. Курр кивнул и указал на двух других взрослых самцов. Они поняли. Один возьмет Урра за плечи, другой – за ноги. Это замедлит их, но они не оставят его.

Группа замерла в напряженном ожидании. Курр, стоя у самого выхода, не сводил глаз с леопарда. Он ждал. Ждал момента, когда хищник будет максимально расслаблен, когда его внимание будет отвлечено. Каждый стук сердца отдавался в ушах. Воздух в расщелине стал тяжелым и спертым от запаха страха и крови. Зор чувствовал, как его ладони вспотели, сжимая камни, а ноги, несмотря на страх, были готовы к бегу. Тишина была почти невыносимой, прерываемая лишь хриплым дыханием Урра да далекими, едва слышными звуками утренней саванны. Секунды тянулись, как часы. Вся их жизнь, все их будущее зависело от этого одного, правильно выбранного момента.

Глава 9: Охотник замечает падаль.

Прошло еще несколько томительных часов. Солнце, поднявшись выше, снова начало припекать, превращая тесную каменную расщелину в душную, раскаленную ловушку. Леопард не уходил. Группа все так же заперта. Голод перешел в новую, мучительную стадию. Тело, казалось, начало есть само себя, вызывая тошноту и приступы дурноты. Красная пелена периодически застилала глаза. Жажда высушивала горло до боли.От тела Урра исходил все более сильный, тошнотворный, сладковато-трупный запах, а его тихое, прерывистое, с хрипами, дыхание почти затихло. Теперь от него шарахались почти все. Самки инстинктивно прижимали к себе детенышей, поворачиваясь к Урру спиной, создавая живой барьер. Даже Торк, обычно безразличный ко всему, кроме еды и опасности, морщил нос и отходил к самому выходу, где воздух был свежее. Только его мать и, на расстоянии, Курр, оставались рядом. Группа, не осознавая этого, уже изолировала умирающего, подчиняясь древнему закону: то, что гниет, должно быть отделено от того, что живет.

Торк, движимый голодом и своей активной натурой, не мог больше сидеть без дела. Он беспокойно передвигался по тесной расщелине, насколько это возможно, его мышцы подрагивали от напряжения. Он издавал низкое, глухое рычание от бессилия и голода, выглядывал наружу, оценивая леопарда.

Направление ветра слегка изменилось, потянув со стороны саванны. И вместе с ним пришел новый, отчетливый запах – густой, сладковато-трупный, смешанный с запахом свернувшейся крови и чего-то еще, незнакомого, но явно органического, вызывающего одновременно и тошноту, и непроизвольное слюноотделение. Сначала он был слабым, потом становился все сильнее, перебивая даже запах от ран Урра.

Торк замер на полушаге. Его беспокойные движения прекратились. Его огромные ноздри судорожно раздулись, втягивая новый запах. Голова его резко повернулась в ту сторону, откуда дул ветер. Все его тело напряглось, как у зверя, учуявшего добычу. Глаза, до этого тусклые от голода и безысходности, вспыхнули хищным, желтым огнем. Его разум отключился. Остались только инстинкты. Желудок, до этого скрученный в мертвый узел, свело резким, болезненным спазмом, требующим пищи. Изо рта непроизвольно потекла густая, горькая слюна, которую он не сглатывал. Он забыл о леопарде, о слабости, о раненом Урре. Был только запах. И была потребность, затмившая все. Он издал низкое, возбужденное урчание, не похожее на его обычное рычание – в нем слышалось предвкушение. Его губы приподнялись, обнажая клыки, а из пасти вырвалось облачко горячего, прерывистого дыхания.

Торк, забыв об осторожности, почти высунулся из расщелины, жадно втягивая воздух, пытаясь точнее определить направление, откуда шел манящий и одновременно отталкивающий запах. Курр, встревоженный поведением Торка и тоже уловивший новый запах, приподнялся, его старое тело напряглось. Зор, чьи чувства были не менее острыми, тоже замер, его взгляд последовал за взглядом Торка.

И тут они увидели. Далеко, на границе видимости, там, откуда ветер нес запах, в раскаленном небе медленно кружили темные точки. Стервятники. Одна, две, потом еще несколько. Они то поднимались выше, подхваченные потоками горячего воздуха, то резко снижались, исчезая за линией горизонта. Иногда доносился их далекий, пронзительный, каркающий клекот («кра-а-а! кра-а-а!») и едва слышный шум их мощных крыльев, когда они парили. Это был безошибочный знак. Там, внизу, на земле, лежала мертвая туша. Пища.

При виде стервятников и при нарастающем запахе падали, группа оказалась перед мучительным выбором. Голод сводил желудки, слабость туманила сознание. Мясо, даже гниющее, могло бы спасти их. Но падаль – это всегда опасно. Она привлекает других хищников. Торк, нетерпеливо рыча: «Угх! Угх!», указывал на стервятников. Он поворачивался к Курру, широко раздувая ноздри, чтобы тот лучше уловил запах еды, а затем с силой бил себя кулаком в впалый живот. Это был не диалог. Это был животный, требовательный призыв. Курр, напротив, резко качнул головой из стороны в сторону и своей палкой ткнул в сторону леопарда, а затем угрожающе ударил ею о камень у ног Торка, создавая резкий, запрещающий звук.

Лиа и другие самки испуганно переводили взгляд с одного самца на другого, их дыхание стало частым и поверхностным, они инстинктивно прижимали к себе детенышей. Подростки, чувствуя нарастающее напряжение, забились в самый дальний угол расщелины, их глаза были широко раскрыты.

Торк, не выдержав, издал яростный рев и сделал резкий рывок к выходу. Он не пытался спорить. Он пытался прорваться силой. Но Курр снова преградил ему путь своей палкой, упирая ее прямо в грудь Торка. Их рычание стало громче, переходя в открытую угрозу. Торк оскалил клыки, его шерсть на загривке встала дыбом. Курр, хоть и был старше и слабее, не отступал, его глаза горели холодной яростью вожака, чей приказ не исполняют. Напряжение достигло предела, готовое вылиться в открытую схватку. В этот самый момент Зор, который все это утро внимательно наблюдал за поведением леопарда, а также за движением солнца по небу, быстро вклинился между ними. Он издал короткий, примиряющий звук. Он не предлагал сложный план. Он просто указал на леопарда, который лежал неподвижно, расслабленно, а затем настойчиво ткнул пальцем в сторону источника запаха еды. Затем он снова указал на хищника. Его жесты были просты и отчаянны: "Враг спит. Еда там. Сейчас". Это был не анализ. Это был импульс, основанный на наблюдении, последний толчок, который мог склонить чашу весов в пользу риска.

У группы не было времени ждать. Голод сводил желудки в тугой, болезненный узел. Жажда превратила рты в сухую, потрескавшуюся кору. А главное – хриплое, затихающее дыхание Урра и распространяющийся от него сладковатый запах гнили были постоянным, ужасным напоминанием о том, что бездействие – это тоже смерть, только медленная и мучительная.

Курр, увидев это и, возможно, вспомнив собственные многочисленные наблюдения за поведением хищников в разные часы, на мгновение замер. Он посмотрел на измученную группу, на почти неподвижного Урра. Он понял: ждать заката они не могут. Они не доживут. Риск был огромен, но и бездействие вело к неминуемой гибели. Он посмотрел на леопарда, который казался сонным, затем на Торка, чьи глаза горели голодным безумием. Он резко, почти судорожно, кивнул. Решение было принято. Рискнуть. Сейчас.

Глава 10: Отпугивание стервятников.

Солнце начало свой медленный путь к закату, багровое небо на западе предвещало скорую темноту. Жара немного спала, но воздух все еще был тяжелым и неподвижным. Леопард, казалось, задремал в тени большого камня, его пятнистая шкура едва выделялась на фоне скал. Курр, после долгих, мучительных часов ожидания, наконец, подал знак.

Торк, Зор и еще два молодых, но относительно крепких самца, двинулись первыми, осторожно выбираясь из расщелины. Они не бежали. Они двигались медленно, пригнувшись, перебегая от одного колючего куста к другому, стараясь оставаться в тени. Их план, продиктованный древним инстинктом и подтвержденный кивком Курра, был прост: подойти как можно ближе, не вызвав паники, а затем устроить как можно больше шума, чтобы напугать птиц, а не атаковать их в лоб.

По мере того, как они удалялись от спасительной расщелины и приближались к тому месту, откуда ветер нес трупный запах, он становился все сильнее, почти невыносимым – густой, сладковато-тошнотворный, с резкими нотками гниения. К нему примешивался слабый, но различимый запах свежей крови, еще не до конца свернувшейся. Но голод, измучивший их тела, был сильнее отвращения. К запаху примешивались и другие звуки: низкий, монотонный гул несметного количества жирных, зеленых мух, уже облепивших источник запаха; резкое, пронзительное карканье и клекот стервятников, дерущихся за добычу; и иногда – сухой, неприятный хруст костей («хррум-кряк!») под их мощными клювами.

Наконец, они увидели. На небольшой поляне, вытоптанной и пропитанной темными пятнами крови, лежали останки крупной антилопы-гну. Хищник, оставивший ее, хорошо поработал – большая часть мяса была съедена, ребра торчали, как обглоданные ветви, а внутренности были вывалены наружу. Но на костях еще оставалось достаточно мяса, чтобы накормить их оголодавшую группу. Вокруг туши, толкаясь и яростно размахивая крыльями, пировало не меньше дюжины огромных грифов и несколько более мелких стервятников. Их голые, морщинистые шеи были испачканы кровью, а мощные клювы безжалостно рвали остатки плоти. Чуть поодаль, выжидая своего часа, трусливо озирались два шакала.