Sumrak – Первые искры (страница 4)

Поняв, что не может добраться до них, леопард отошел. Но он не ушел. Он улегся на большом камне неподалеку, его желтые глаза не отрываясь смотрели на вход. Группа оказалась во временной безопасности, но запертой. В тесной, душной расщелине стоял тяжелый запах пота, крови и страха. Ссадины и раны саднили. Хриплое, булькающее дыхание раненого Урра («хлюп-хлюп-хррр») было единственным звуком в наступившей тишине. Снаружи сидел хищник, терпеливо поджидая. Ночь обещала быть долгой.

Глава 7: Ночь в западне.

Солнце, багровое и огромное, медленно погружалось за далекий, зубчатый горизонт. Тени удлинялись, сливаясь в сплошную, подступающую со всех сторон темень. Из своей узкой каменной тюрьмы группа не видела самого леопарда, но на мгновение его темный, зловещий силуэт промелькнул на фоне угасающего неба, когда он запрыгнул на валун неподалеку. Этого было достаточно, чтобы знать – он там. Он ждал.

В тесноте расщелины группа инстинктивно организовалась. У самого входа, как живые щиты, замерли Торк и еще один взрослый самец. Сразу за ними, сбившись в дрожащую массу, находились молодые. А в самой глубокой, самой безопасной части щели укрылись Лиа с ребенком, ослабевший Курр и раненый Урр с его матерью.

Страдания Урра стали центром их маленького, замкнутого мира. Его хриплое, булькающее дыхание («хлюп-хлюп-хррр») становилось все громче, прерываясь тихими стонами. Сладковато-гнилостный запах, исходивший от его спины, стал гуще, смешиваясь с запахом страха и пота всего племени. Несколько жирных, зеленых мух, привлеченных этим запахом, назойливо жужжали над ним, то и дело садясь на края рваной раны. Другие члены группы, сидевшие рядом, инстинктивно морщили носы и отодвигались. Его мать, старая самка, прижалась к нему, издавая долгий, скорбный стон, звук чистого страдания. Подчиняясь древнему инстинкту, она отгоняла мух резким движением головы и начала осторожно вылизывать края его ран. Лиа, видя это, оторвала от своего бедра клок сухого мха и, сжав его, прижала к самой глубокой ране.

Курр, сидевший рядом, смотрел на это с тяжелым, гнетущим чувством. Он видел, что раны слишком глубоки. Он знал запахи – запах свежей крови, который сейчас смешивался с едва уловимым, сладковатым запахом начинающейся порчи. Против когтей большой кошки его мудрость была бессильна. Тяжесть, навалившаяся на его плечи, заставила его ссутулиться еще сильнее. Костяшки пальцев, мертвой хваткой вцепившихся в отполированную палку, побелели. Дрожь, начавшаяся в его старых, натруженных ногах, была вызвана не только холодом. Это была дрожь бессилия, которую он не чувствовал уже очень, очень давно.

Полная, непроглядная тьма опустилась на саванну, и вместе с ней пришел холод, который пробирал до самых костей. Теперь у них остались только уши. Слух обострился до боли. Шорох ветра в сухой траве («шшш-шшш-ррр»), напоминающий крадущиеся шаги. Далекий, протяжный вой стаи гиен. Каждый звук в темноте казался предвестником новой опасности.

Периодически, заглушая все остальное, снаружи доносился низкий, утробный рык или шуршание лап леопарда по камням («шурх-шурх»). Он был там, совсем рядом. Каждый раз, когда он подавал голос, вся группа замирала, и по расщелине проносился тихий, коллективный свистящий вздох ужаса («Ссссс…»). Лиа инстинктивно еще сильнее прижимала к себе своего детеныша. Зор, слыша хищника так близко, нащупал в темноте один из острых камней, которые он спрятал в выемке скалы. Он сжал его в руке, его костяшки побелели. Камень не мог спасти его, но его вес и острые грани в ладони отгоняли полную беспомощность.

Ночь казалась бесконечной. Страх был не просто эмоцией, он стал физическим ощущением: холод, ползущий по спине, ледяные иглы, покалывающие в кончиках пальцев, и тяжелый, давящий ком в груди, мешающий дышать. К этому добавлялась глубинная, сосущая пустота голода, от которой тело становилось холодным изнутри, а конечности – ватными и непослушными. Некоторые не выдерживали напряжения и проваливались в короткий, тревожный сон, вздрагивая и издавая тихие, испуганные вскрики.

Но вот мрак начал медленно редеть. На востоке появилась бледная, серая полоса. Рассвет. Вместе с первыми лучами света в сердцах измученных гоминид затеплилась слабая надежда. Тишина, установившаяся снаружи, была одновременно и обнадеживающей, и пугающей. Ушел ли леопард? Или он все еще там, притаился, ожидая? Напряженное ожидание сковало группу. Что покажет им это утро?

Глава 8: Память тела.

Бледный, безрадостный рассвет просочился в узкую расщелину, осветив измученные тела группы. Ночь, полная страха, сменилась утром, полным безнадежности. Глаза были впавшими и покрасневшими, шерсть свалялась от пота и грязи, а пустые желудки сводило голодными спазмами. Урр лежал неподвижно, его дыхание было слабым и прерывистым, «хлюп-хлюп…», а сладковато-гнилостный запах от его ран, привлекавший жужжание нескольких жирных, зеленых мух,  начинал распространяться по тесному укрытию. Снаружи, на фоне серого утреннего неба, все еще маячил силуэт леопарда. Он сидел на камне, лениво вылизывая лапу, но его желтые глаза время от времени обращались к расщелине. Он не ушел. Они были в ловушке.

Курр, прислонившись спиной к холодному камню, не спал. Его старое тело болело от неудобной позы и ночного холода, но его разум, или, скорее, его древние инстинкты, были настороже. Он смотрел на леопарда, на серые скалы вокруг, на пожухлую траву, колышущуюся под утренним ветерком. Он втягивал носом воздух, пытаясь уловить знакомые запахи – запах пыли, сухих растений, далекого дыма от неизвестного пожара, и еще что-то, едва уловимое, но настойчивое… запах влажной земли и свежей зелени, как после дождя, хотя дождя не было уже много дней. Его кожа на лице неуловимо натянулась, реагируя на это ощущение.

Именно этот запах, смешанный с видом далеких, окутанных утренней дымкой холмов, которые виднелись сквозь узкий проем расщелины, вызвал в Курре странное, почти забытое ощущение. Это не было воспоминанием. Это был отклик его тела. Его пересохшее горло судорожно сжалось, пытаясь сглотнуть несуществующую влагу. Его пустой желудок скрутило резким, голодным спазмом, а во рту появился отчетливый, медный привкус свежей крови – фантомное эхо разделки туши после удачной охоты у того самого безопасного ручья.  Его старые, натруженные ступни покалывало от призрачного ощущения холодной, бегущей воды. Это была память его мышц, его ноздрей, его языка, которая всплывала из глубин, заставляя его сердце биться чуть чаще.

Курр начал беспокойно двигаться. Его взгляд сфокусировался на тех далеких холмах. Его ноги, казалось, сами напряглись, готовые идти по единственно верной тропе. Он не думал о маршруте, он его "чувствовал".

В этот момент его взгляд упал на Зора. Юноша сидел, сжимая в руке один из своих острых камней, и внимательно смотрел на Курра. Курр заметил, как Зор, не отрывая взгляда от хищника, почти незаметно меняет хватку на своем остром камне, словно ища наилучший угол для броска.

Это смутно напомнило Курру его самого в молодости – такое же беспокойное любопытство. Он вспомнил, как впервые почувствовал, как острый край камня впивается в кожу, оставляя тонкую красную черту; как он, подобно Зору сейчас, был заворожен не едой, которую можно добыть, а самим свойством инструмента. Эта мимолетная мысль, если ее можно было так назвать, была скорее теплым, знакомым ощущением, быстро сменившимся тревогой за группу.

Старейшина повернулся к остальным. Его лицо было напряженным. Он издал серию низких, гортанных звуков, отличных от тех, что он использовал для предупреждения об опасности или для подгоняния. Затем он поднял свою палку и указал ею в сторону тех далеких холмов, несколько раз ткнув в этом направлении. Он даже попытался начертить на пыльном полу расщелины неровную, извилистую линию – не символ реки, а простое отражение того, как его собственное тело должно было двигаться, чтобы достичь цели. Он смотрел на Торка, на Лию, на Зора, пытаясь передать им не план побега – он был невозможен, – а само знание о том, что спасение существует. Что там, за этими холмами, есть место, где можно выжить. Его жесты не говорили "бежим туда". Они говорили: "мы должны выжить здесь, чтобы добраться туда". Это была не тактика. Это была последняя надежда, которую он мог им дать.

Торк, услышав Курра и увидев его жесты, глухо зарычал: «Гррммпф?» Его взгляд метнулся от Курра к выходу из расщелины, где все еще маячил леопард. Выйти наружу сейчас, с раненым Урром, было бы безумием. Но и оставаться здесь означало медленную смерть от голода, жажды и, возможно, от ран Урра, которые уже начали дурно пахнуть. Лиа прижала к себе детеныша, ее дыхание снова стало частым. Зор внимательно смотрел на Курра, затем на леопарда, его губы были плотно сжаты, а в руке он машинально теребил один из своих острых камней.

Решение, не высказанное словами, но понятное всем, созрело. Нужно было попытаться. Курр снова посмотрел на леопарда – тот, казалось, задремал, его голова опустилась на лапы. Это мог быть их шанс. Торк подобрал с пола самый большой и тяжелый камень, который смог найти. Зор проверил свои острые осколки, выбрав два самых подходящих, и зажал их в кулаках. Лиа пристроила детеныша на бедре так, чтобы он не мешал ей бежать. Даже Урр, услышав шевеление, открыл глаза и попытался приподняться, но тут же застонал от боли и снова упал.