Sumrak – Первые искры (страница 2)

Легкий вечерний ветерок донес слабый, но безошибочно узнаваемый острый, тяжелый звериный запах, от которого сводило ноздри. Курр замер; он знал этот запах – это была большая кошка. У Лии перехватило дыхание, она инстинктивно пригнулась, начиная мелко дрожать, и еще сильнее прикрыла детеныша своей спиной. Даже у подростков глаза расширились, они прижались к взрослым.

Курра пронзил ледяной, древний страх. Не мысль, не образ, а приказ тела, выстреливший из самых глубин его существа: бежать. В колючки. Сейчас.

Курр медленно выпрямился. Его пальцы впились в палку так, что костяшки побелели. Он быстро обвел взглядом окрестности. Он издал серию коротких, отрывистых, почти шипящих сигналов: «Чшш-чшш-кх!» – указывая палкой в сторону от тропы, в густые заросли колючего кустарника.

Группа сорвалась с места. Они быстро, стараясь не шуметь, свернули с тропы и ринулись в колючие заросли. Ветки цеплялись за шерсть, рвали кожу. Взрослые самцы заняли позиции по краям, прикрывая самок и дрожащих детенышей.

С наступлением сумерек группа нашла укрытие – плотный куст терновника. Они сбились в дрожащую кучу. Сна не было. Каждый звук заставлял их сердца замирать. А потом, в самой густой, безлунной темноте, откуда-то издалека донесся низкий, утробный рык. Звук был настолько глухим и далеким, что невозможно было понять, откуда именно он исходит, и от этого он, казалось, был повсюду. Он не повторился, оставив после себя лишь звенящую, полную ужаса тишину.

Глава 4: Коренья и ягоды.

Первые серые лучи рассвета пробивались сквозь густые ветви терновника. Группа была измучена бессонной ночью. Голод, приглушенный страхом, снова заявил о себе. Это была не тянущая пустота, как утром, а острая, режущая боль, словно внутри них грызли острые камни. Мир сузился до этой боли и одной-единственной мысли, пульсирующей в голове: еда, еда, еда.

Далекий рык хищника стих, но напряжение ощущалось в каждом сведенном мускуле.

Курр и Торк первыми осторожно выбрались, осматривая окрестности. Убедившись, что непосредственной опасности нет, Курр подал знак остальным. Группа неохотно покидала колючее, но безопасное убежище, выходя на открытое, залитое тревожным светом пространство. Теперь их взгляды инстинктивно искали не только пищу, но и похожие темные, плотные заросли на горизонте. Они медленно двигались, стараясь держаться ближе к укрытиям.

Взгляд Лии инстинктивно скользил по земле. Вдруг она остановилась, заметив группу низкорослых растений с характерными сердцевидными листьями.

Зор тоже обратил на них внимание, и в его памяти что-то шевельнулось. Он видел стаю бабуинов – неясно когда, возможно, давно – их яростное, возбужденное сопение и то, как они разрывали землю именно под такими же растениями. Его потянуло к этому месту не из-за логики, а из-за смутного воспоминания о чужом ажиотаже.

Лиа, которая, возможно, руководствовалась схожей, более древней памятью, уже подошла к растениям. Земля была твердая. Она опустилась на колени и начала копать длинными пальцами, но лишь сдирала кожу, не в силах пробиться сквозь спекшуюся корку.

Зор, видя ее тщетные попытки, подошел. Он опустился на колени рядом и вынул свой плоский, острый осколок. Он не держал его деликатно пальцами. Он зажал осколок в кулаке так, что острый край смотрел наружу, становясь как бы когтем его руки. Движение было коротким, рубящим, идущим от локтя, а не от запястья, и при ударе именно этот каменный коготь должен был впиться в землю. С резким, коротким движением он ударил им по земле. Раздался сухой треск, и на твердой корке появилась глубокая трещина. Успех. Он тут же ударил снова, рядом, расширяя трещину. И в этот момент его захватило нечто странное… но крик его собственного желудка был громче. Лиа тут же вцепилась пальцами в трещину, расширяя ее. Зор ударил еще раз, и вместе они быстро разрыли участок земли, обнажив верхушку первого узловатого корешка.

Зор, не раздумывая, вырвал его. Голод был сильнее любопытства. Он, не глядя на Лиа, тут же впился в корень зубами, отрывая половину. Он не делился; он удовлетворял свою потребность. Жесткая, волокнистая мякоть утолила самый острый, режущий спазм в желудке, вернув мыслям ясность. Остаток корня он бросил на землю между собой и Лиа – безразличный жест, означавший лишь то, что он сыт, а еда еще осталась.

И вот тогда, когда первая волна животного голода отступила, его захватило то самое странное волнение. Теперь, когда его тело было успокоено, его разум мог сосредоточиться на чуде: на этом остром камне, который сделал то, чего не могли сделать их пальцы. Он не встал и не ушел сразу. Сначала он, все еще сидя на корточках, снова взял свой осколок. Он посмотрел на него, потом на глубокую трещину в земле, которую тот оставил. Связь была очевидной, но все еще поразительной. Он провел пальцем по острой кромке, вспоминая утреннюю царапину. Он снова ударил по земле рядом с собой, но на этот раз медленно, наблюдая, как именно край входит в твердую корку.

И только убедившись, что это не случайность, что это свойство камня постоянно, он оставил Лиа, которая тут же схватила оставленную им половину корня, докапывать остальные коренья, а сам, увлеченный этим ощущением, он встал и отошел на несколько шагов. Он не бродил бесцельно. Он опустился на корточки у большого валуна, полностью отгородившись от остальной группы. Его плечи были напряжены, брови сдвинуты в глубокой, почти болезненной сосредоточенности. Он перестал быть просто сородичем – он превратился в чистое, сфокусированное внимание. Он начал методично, а не просто с любопытством, стучать своим острым камнем по другим поверхностям. Он менял угол удара, силу нажима, прислушиваясь не только ушами, но и всей ладонью, ощущая вибрацию. Он проводил острой кромкой по стволу сухого дерева, оставляя глубокую белую царапину, и долго, затаив дыхание, разглядывал ее, словно пытаясь запомнить сам акт творения этой линии. Снова и снова он искал тот самый "правильный" звук и то самое ощущение легкого, режущего проникновения, и его лицо в эти моменты было абсолютно чужим – лицом существа, впервые заглянувшего за грань простого использования предметов.

Лиа видела результат. Она видела, как легко острый камень вскрыл землю. Но инструмент был занят. Зор, погруженный в свою игру, не обращал на нее внимания. Она снова опустилась на колени и с отчаянием принялась царапать землю пальцами в том месте, где Зор оставил трещину. Бесполезно. Она издала низкий, горловой звук фрустрации. Ее взгляд, затуманенный яростью и голодом, лихорадочно шарил по земле вокруг. Она искала не что-то конкретное, а просто оружие против этой непокорной, твердой земли. Она схватила ближайший плоский камень – он оказался мягким песчаником и раскрошился в ее хватке. Она отбросила его со злым ворчанием. Следующий был круглым и гладким, но слишком тупым. Наконец, ее пальцы наткнулись на нечто иное – тяжелое, угловатое, с острым, режущим краем. Камень лежал в ее ладони неудобно и чужеродно, его грани впивались в кожу. Ее пальцы, созданные для того, чтобы рвать землю и цепляться за скалы, не могли найти правильный, удобный хват. Времени на раздумья не было, голод и плач ребенка сводили ее с ума. Отбросив всякие попытки подражания, она издала злой, сдавленный рык и в приступе бессильной ярости просто обрушила камень вниз, вкладывая в удар не точность, а вес всего тела, как она делала бы, разбивая орех.

Снова треск. Громкий, как у Зора.

На ее лице отразилось удивление. Она замерла, глядя на глубокую трещину. Затем, уже без раздумий, она снова подняла камень и ударила точно так же – с той же силой, с тем же движением всего тела. Еще одна трещина. Ее мышцы запомнили. Этого было достаточно.

Наконец, ее пальцы нащупали что-то твердое. Она с усилием вытащила из земли небольшой, узловатый корешок.

Прежде чем съесть его или отдать детенышу, она на мгновение замерла. Ее взгляд переместился с корня на камень в ее руке, а затем на Зора, который молча наблюдал за ней. Она издала тихий, низкий горловой звук – не благодарность, а простое признание факта. Звук, который говорил: "это работает".

Быстро очистив его от налипшей земли, она откусила кусочек. Он с трудом поддавался зубам, требуя долгого, утомительного пережевывания, но его плотная, волокнистая мякоть, пусть и с горьковатым привкусом, на мгновение успокоила самую острую, жгучую боль в желудке, но тут же сменилась тупым, ноющим осознанием того, как мало этой еды и как велика пустота внутри. Голод не ушел, он лишь затаился. Она тут же отломила маленький кусочек и сунула в рот своему плачущему детенышу.

Она продолжала копать, находя еще несколько таких же корешков. Другие самки, увидев ее успех, начали искать похожие острые камни и неуклюже повторять ее действия, наполняя воздух звуками ударов и разочарованного ворчания. Лиа также собрала горсть сморщенных красных шариков с колючего кустарника. Теплые от солнца, эти шарики лопались на языке, обдавая рот коротким, резким взрывом кисло-сладкого сока, который тут же сменялся вязкой горечью раздавленных косточек.

Лиа вернулась к группе. Она подошла к Курру и протянула ему один из самых крупных корешков. Старейшина медленно взял его, издав тихий, одобряющий гортанный звук. Но он не стал есть. Его мутный взгляд переместился с корня на Зора, который сидел неподалеку. В этом юноше было нечто… полезное. Не сила Торка, но что-то иное, что уже дважды за последние дни помогло группе найти пищу и воду. Этот навык нужно было сохранить, подкрепить. Старыми, узловатыми пальцами Курр с усилием разломил твердый корень надвое. Одну половину он оставил себе, а другую, не глядя, протянул в сторону Зора.