Sumrak – Первые искры (страница 13)
Он нес свою драгоценную ношу, плотно завернув угли, боясь, что они остынут или рассыплются. Но, пройдя немного, он заметил, что слабое красноватое свечение, которое он видел сквозь щели в листьях, начало угасать. В панике он чуть приоткрыл свой "контейнер". Холодный утренний ветерок коснулся углей, и они, к его удивлению и облегчению, снова слабо затеплились, словно вздохнули. Тогда он понял, что им, как и ему самому, нужно немного дышать. Но когда он оставил листья приоткрытыми слишком сильно, угли начали тлеть быстрее, и он испугался, что они сгорят до того, как он доберется до расщелины. Так, методом проб и ошибок, он интуитивно нащупал хрупкий баланс. Он не думал "воздух", он чувствовал, что угли задыхаются, когда он закрывает их плотно, и замерзают, когда раскрывает настежь. Он прикрывал угли, сохраняя жар, но оставлял щель для воздуха и время от времени легонько дул на них.
Возвращение в расщелину потребовало не меньшей осторожности. Но когда он проскользнул внутрь, то понял, что мог бы войти с громким криком – и никто бы не заметил. Все внимание группы было приковано к Лие и ее больному ребенку. Они сгрудились вокруг, их мир сузился до этого маленького, страдающего тельца. Их общее горе стало для Зора идеальным прикрытием.
Группа все еще пребывала в утренней апатии. Зор нашел укромное место в самой дальней и темной части расщелины – небольшую, неглубокую нишу в скале, скрытую от посторонних глаз нагромождением камней. Там, на сухом песке, он осторожно разложил свои тлеющие угольки. Затем он обложил их очень сухим мхом, который нашел по дороге, и несколькими тонкими, как соломинки, сухими веточками, которые он заранее припас еще несколько дней назад, инстинктивно чувствуя их потенциальную пользу.
Он не пытался разжечь костер сейчас – это было бы слишком рискованно. Его могли заметить, не понять, испугаться. Его целью было другое – сохранить это тепло, эту крошечную искру надежды. Он укрыл свое сокровище еще одним слоем сухих листьев и мха, оставив лишь небольшое отверстие для воздуха.
Усталость от долгого пути и нервного напряжения валила его с ног. Но вместе с ней он чувствовал глубокое, почти пьянящее удовлетворение от выполненной миссии. Он сделал все, что мог. Теперь оставалось только ждать и надеяться. Надежда была хрупкой, как и те угольки, что он принес. Но она была. И она была связана с огнем.
Глава 21: Холодная Ночь без Огня
День, наполненный тайными походами Зора и его затаенной надеждой на хрупкое тепло спрятанных углей, неумолимо клонился к вечеру. Сгущающиеся сумерки принесли не только привычную тьму, но и неожиданный, пронизывающий холод. Небо плотно затянуло тяжелыми, свинцовыми тучами, скрыв даже слабый свет звезд, и ветер, изменив направление, теперь завывал в узких щелях расщелины, словно голодный зверь. Каждый его порыв обдавал волной ледяной сырости, от которой стыла кровь в жилах, и эта третья ночь болезни Малыша обещала стать самой тяжелой.
Состояние Малыша не улучшалось. Жар не спадал, а приступы озноба становились все чаще и сильнее, изматывая его маленькое, ослабевшее тельце.
Группа инстинктивно сбилась плотнее, прижимаясь друг к другу в отчаянной попытке сохранить остатки драгоценного тепла своих тел. Слышался тихий стук зубов, сдавленное ворчание от неудобства и пробирающего до костей холода. Даже густая шерсть Торка, казалось, не спасала его от этой внезапной стужи; он беспокойно ворочался, его мощное тело подрагивало.
Но если взрослые гоминиды просто страдали от дискомфорта, то для больного Малыша этот холод стал настоящей пыткой. Несмотря на лихорадочный жар, сжигавший его изнутри, его маленькое тельце сотрясал сильный, неукротимый озноб. Теперь это была не просто мелкая дрожь, а настоящий, изматывающий озноб, от которого его маленькое тельце подбрасывало на руках у Лии. Его конечности были ледяными, синюшность вокруг рта и под ногтями стала пугающе явной. Он начал плакать чаще, его плач был тонким, жалобным, полным невыразимого страдания. Дыхание Малыша стало еще более затрудненным, хриплым, каждый вдох давался ему с видимым усилием.
Лиа, почти обезумевшая от горя и бессилия, пыталась согреть его своим телом. Она укутывала его в свою шерсть, пыталась прикрыть обрывками старых шкур. Одна из самок, старая Уна, в отчаянии схватила пучок сухой травы, чтобы сделать для Малыша более мягкую подстилку, но, видя бесполезность своих усилий, в сердцах бросила его на камень рядом. Жалкий, растрепанный пучок так и остался лежать, никому не нужный. Материнское тепло и ее отчаянная любовь были бессильны перед двойной атакой – внутреннего жара болезни и внешнего, леденящего холода.
Плач Лии становился все громче, переходя в отчаянные, безнадежные рыдания, которые эхом отдавались от холодных каменных стен расщелины. Остальные члены группы слышали эти звуки страдания, и их собственные сердца сжимались от страха и сочувствия. Подростки, обычно полные неуклюжей энергии, сидели ссутулившись, обхватив колени. Другие самки, чьи детеныши были здоровы, с тревогой поглядывали на Лию, инстинктивно прижимая своих к себе еще крепче.
Курр сидел, сгорбившись, опустив голову на грудь. Его старое, измученное тело плохо переносило такой холод, каждый сустав ныл тупой, изматывающей болью. Он молчал, но в его молчании было больше отчаяния, чем в любых словах. Торк, не находя выхода своей энергии и тревоге, лишь глухо рычал, его рык был направлен то ли на невидимого врага – холод, то ли на непонятную, коварную болезнь, отнимавшую жизнь у самого слабого члена их группы. Другие самки, движимые инстинктом сострадания, пытались прижаться к Лии и Малышу, создавая вокруг них живую, дрожащую от холода стену. Но это мало помогало. Холод проникал повсюду, неумолимый и безжалостный, он был тихим соучастником болезни, высасывающим последние силы из маленького тела.
В эту ночь каждый в группе с особой, почти физической остротой ощутил нехватку постоянного, надежного источника тепла. Они поняли, что холод – такой же безжалостный враг, как хищник или голод, особенно для больных, слабых и самых маленьких. Осознание этого принесло с собой лишь еще большее уныние, страх за Малыша и острое, сокрушительное чувство собственного бессилия и уязвимости.
Зор, лежавший поодаль, у своего тайника с едва тлеющими углями, слышал и видел все. Картина дрожащего от озноба Малыша, его прерывистого, слабого дыхания, душераздирающих рыданий Лии – все это врезалось в его сознание острой, мучительной болью. Он чувствовал пронизывающий холод на собственной коже, но все его мысли, все его существо были сосредоточены на страдающем ребенке. Он видел эту прямую, жестокую, неотвратимую связь: холод усиливает страдания, холод приближает смерть.
Его рука невольно тянулась к тому месту, где под слоем листьев и мха были спрятаны драгоценные угольки. Сквозь них он ощущал едва уловимое, сохраненное тепло – крошечную частичку той силы, которую он принес с пожарища. Мысль о том, что у него, возможно, есть
Эта ночь стала для Зора кульминацией всех его наблюдений, всех его переживаний. Он воочию видел, как отсутствие тепла – огня – усугубляет болезнь, превращая ее в смертный приговор. Его интуитивное понимание важности огня не только как источника нового вкуса пищи, но и как потенциального спасителя жизни, достигло своего пика.
Ночь казалась бесконечной. Под утро, когда серая, безрадостная мгла только-только начала сменять непроглядную тьму, холод стал особенно пронизывающим. Малыш почти не подавал признаков жизни. Лиа, обессиленная от горя и бессонницы, почти не двигалась, ее надежда, казалось, угасла вместе с силами ее ребенка. В расщелине царила тяжелая, давящая атмосфера ожидания неизбежного.
Зор смотрел на первые, едва заметные признаки рассвета, пробивающиеся сквозь узкий вход в расщелину. Он понимал, что дальше откладывать нельзя. Время истекало. Либо он попытается сейчас, немедленно, либо будет слишком поздно. И эта мысль, холодная и острая, как осколок кремня, заставила его принять окончательное решение.
Глава 22: Тепло Собственного Тела
Холод ночи, казалось, проникал в самую суть их убежища, высасывая остатки надежды. Малыш уже не просто дрожал – его тело стало холодным на ощупь, несмотря на внутренний жар, который все еще сжигал его. Его дыхание было едва слышным, прерывистым, с тихими, влажными хрипами, которые разрывали сердце Лии при каждом слабом вздохе.
В отчаянии Курр, отбросив свою палку – символ его власти и опыта, ставший теперь бесполезным, – лег на холодный камень рядом с Малышом. Он осторожно притянул к себе крошечное, обмякшее маленькое тело и накрыл его своим старым, иссохшим телом, пытаясь отдать ему остатки своего собственного, угасающего тепла. Это был последний, самый древний жест, который он знал – жест не старейшины, а простого живого существа, пытающегося защитить другое от холода смерти. И все в расщелине видели: это был жест, в котором не было силы, лишь тихое отчаяние.