Sumrak – Первые искры (страница 12)

Кай, подросток, который с любопытством наблюдал за всем, сделал то, на что не решился бы никто другой. Когда Торк отвернулся, Кай быстро шагнул вперед, опустился на колени и подобрал из пыли самый крупный, не полностью растоптанный осколок корня. Он не съел его сразу. Он посмотрел на могучую спину Торка, а затем на Зора. И, сделав свой выбор, бросив на Торка быстрый, испуганный, но вызывающий взгляд, сунул его в рот.

Его довольное, почти демонстративное урчание, раздавшееся в наступившей тишине, было громче любого слова. Только после этого, видя, что Кай остался невредим, а Торк больше не обращает на них внимания, еще одна молодая самка робко подобрала крошечный кусочек. Процесс принятия нового начался – медленно, украдкой, наперекор страху.

В группе началось небывалое оживление. Видя, что Лиа и Кай едят с удовольствием, и ничего плохого с ними не происходит, даже Уна, поколебавшись, позволила своему детенышу попробовать крошечный кусочек. Другие тоже начали с любопытством тыкать оставшиеся коренья в еще теплый пепел. Их первые попытки были неуклюжими, но сам факт этого целенаправленного эксперимента был огромен. Они еще не умели управлять огнем. Но они уже начали ощущать его преобразующую, дарующую силу.

Глава 19: Нехороший Жар

Прошло несколько дней с той страшной грозовой ночи. Лиа не могла забыть, как сильно дрожал Малыш, промокший и окоченевший, несмотря на все ее попытки укрыть его. Это воспоминание ледяной занозой сидело в ее сердце. Радость от открытия вкуса печеных кореньев все еще жила в сердцах группы, внося небывалое оживление в их рутину.

Но хрупкое это благополучие было недолгим. Однажды вечером она заметила, что Малыш, обычно такой резвый и требовательный, стал необычно вял. Когда она прижала его к себе на ночь, его маленькое тельце излучало странный, сухой и неестественный жар – он не согревал, а тревожил. А затем она услышала тихий, сухой, отрывистый кашель, которого раньше не было.

Тень болезни, рожденная из холода и сырости, подкралась к их маленькому очагу надежды, угрожая затмить его своим холодным дыханием.

Ночь была беспокойной. Малыш часто просыпался, плакал тонким, жалобным голоском. А утро не принесло облегчения. Жар не отпускал Малыша, а приступы озноба участились, выматывая его ослабевшее тело до предела. К нему добавилось нечто новое и страшное. Дыхание ребенка стало шумным, прерывистым, с тихими, влажными, булькающими звуками, которые, казалось, шли из самой глубины его маленькой груди. Он почти не реагировал на ее прикосновения, его глазки, обычно такие живые и любопытные, были полуприкрыты, затянуты мутной пленкой, и лишь изредка он издавал тихий, страдальческий стон.

В какой-то момент она больше не смогла сидеть на месте. Древний, животный инстинкт, темный и могучий, вырвался наружу, заставив ее вскочить на ноги. Оставив Малыша на мгновение под присмотром старой Уны, Лиа выскользнула из расщелины. Ее движения были лихорадочными, похожими на метания подраненого зверька. Она бросалась на все подряд, срывала пучки травы, мяла их в пальцах, жадно и отчаянно вдыхая их запах, пытаясь уловить в них хоть тень знакомого аромата из далекого прошлого. Она вернулась с пустыми руками, ее сердце сжималось от бессилия и страха.

Другие самки, видя состояние Малыша и отчаяние Лии, сгрудились вокруг, но их реакции были разными. Одна, постарше, что-то бормоча, легонько дула на горячий лоб Малыша, повторяя древний, бесполезный ритуал. Другая же, мать здорового детеныша, держалась чуть поодаль, ее лицо было маской страха, и она инстинктивно прикрывала своего ребенка от дыхания больного.

Подошел Курр, тяжело опираясь на свою палку. Он молча, долгим, изучающим взглядом посмотрел на Малыша, осторожно коснулся его лба своей загрубевшей ладонью. Затем медленно покачал головой, издавая тихий, сочувствующий, но безнадежный гортанный звук. Ему были знакомы эти признаки – жар, который не греет, а сжигает, и слабость, ведущая в никуда. Он видел их слишком много раз, и ни один детеныш, охваченный таким недугом, не выжил.

Зор, как и остальные, был свидетелем этой тихой трагедии. Он видел страдания Малыша, искаженное мукой лицо Лии, беспомощность старейшины. Что толку в сытной пище или остром орудии, если они не могут спасти жизнь? Он смотрел на маленькое, горящее тельце, и в его сознании, словно болезненная заноза, откладывалась эта картина – картина абсолютного бессилия.

К ночи стало еще хуже. Внутренний огонь болезни начал уступать место внешнему холоду смерти. Конечности Малыша стали ледяными на ощупь, а вокруг приоткрытого рта легла заметная синяя тень. Его плач стих, сменившись редкими, едва слышными всхлипами. Он угасал.

Зор, как и остальные, был свидетелем этой тихой трагедии. Он видел страдания Малыша, искаженное мукой лицо Лии, беспомощность старейшины. Что толку в сытной пище или остром орудии, если они не могут спасти жизнь? Он смотрел на маленькое, холодеющее тело, и в его сознании, словно болезненная заноза, встал образ живых, красных, дышащих теплом углей. Образ противоядия. Образ надежды.

Глава 20: Наблюдение за Тлеющей Веткой

Вторая ночь болезни была адом в тишине. Сухой жар все еще сжигал тело Малыша изнутри, но теперь оно стало холодным на ощупь. Его ручки и ножки были ледяными, а вокруг приоткрытого рта легла заметная синяя тень. Булькающие звуки в груди стали тише, но не потому, что ему стало лучше, а потому, что у него почти не осталось сил дышать.

Этот парадокс – внутренний огонь и внешний лед – глубоко поразил Зора. Он видел, как Лиа в отчаянии пытается прижать холодные ручки Малыша к своей груди, пытаясь согреть их своим дыханием. Он слышал тихий, влажный хрип, который вырывался из маленькой груди при каждом вздохе. Этот звук, звук угасающей жизни, стал для него последней каплей. Образ живых, теплых, красных углей встал перед его глазами с непреодолимой силой. Нетерпение, острое и жгучее, поднялось в нем. Он не мог больше ждать. Его тело уже рванулось вперед, прежде чем ум успел оформить решение.

С первыми робкими лучами серого рассвета, когда большинство членов группы еще дремали, погруженные в апатию и усталость от бессонной ночи, Зор принял решение. Он должен попытаться. Он должен принести огонь. Или хотя бы то, что от него осталось.

Он осторожно поднялся, затаив дыхание. Его босые ступни мягко опустились на холодный камень. Курр сидел, прислонившись к стене, его дыхание было тяжелым и прерывистым; казалось, он тоже не спал, а лишь забылся в тревожной дреме. Лиа, измученная до предела, наконец, задремала, ее голова склонилась на грудь, но даже во сне ее руки инстинктивно прижимали к себе Малыша. Торк и другие самцы еще не проявляли признаков активности, их мощные тела были расслаблены во сне. Это был его шанс. Тихо, как тень, он выскользнул из расщелины, его сердце колотилось от смеси страха и отчаянной, почти безумной надежды. Его цель – далекое, уже почти потухшее пожарище.

Путь через выжженную саванну был опасен. Его сердце колотилось в груди, каждый треск ветки под ногой отдавался оглушительным эхом в ушах. Ноздри жадно ловили запахи – не только гари, но и возможной опасности, затаившейся в тенях. Он крался, прижимаясь к земле, его темная шерсть сливалась с пеплом, делая его невидимой тенью.

Он шел, ведомый лишь памятью о тепле, его обостренные чувства искали не дым, а его следы. Сначала он пошел на едва видимый парок, поднимавшийся от сырой, пропитанной дождем почвы. Но это был ложный след – земля была лишь чуть теплой, а под тонким слоем пепла лежала влажная труха.

Отчаяние холодком сжало его сердце. Он уже был готов сдаться, когда заметил в стороне другой, более верный знак: густой рой мошкары, вьющийся над одним местом. Насекомых влекло тепло. Следуя за ними он наткнулся на массивный, обугленный ствол того, что когда-то было гигантским, смолистым деревом. Внешне оно было таким же черным и безжизненным, как и все вокруг. Но именно над ним вился тот самый рой мошкары. Он копнул палкой глубже под толстый, плотный слой белого пепла, скопившийся у основания ствола. Этот слой, защищенный от дождя самим стволом, действовал как идеальный термос, сохранив жар внутри. И вдруг его рука ощутила слабое, едва уловимое тепло. Дрожа от волнения, он начал осторожно разгребать пепел руками. И вот оно! Несколько темно-красных, чуть подрагивающих угольков, спрятанных глубоко в плотной, медленно тлеющей сердцевине дерева, словно маленькие, тайные огоньки жизни. Они едва тлели, их свет был тусклым и неверным, но они были живы!

Огромное облегчение хлынуло на него, смешанное с почти суеверным трепетом. Но как сохранить это хрупкое сокровище? Он огляделся. Неподалеку, у ручья, которого не коснулся огонь, зеленели кусты с крупными, плотными листьями, а на земле лежала сухая, отслоившаяся от дерева кора. Он почувствовал инстинктивно, что сырая земля заберет тепло.

Он положил кусок сухой коры на землю, создав "гнездо". С величайшей осторожностью, используя две тонкие веточки как щипцы, он переложил самые горячие угольки на один широкий лист. Затем накрыл их другим, создавая некое подобие замкнутого пространства. Он инстинктивно понимал, что углям нужен воздух, чтобы не задохнуться, но не слишком много, чтобы их не остудил ветер и чтобы они не истлели слишком быстро.