Странник – Ритуал (страница 1)
Странник
Ритуал
Пролог
Я получил это письмо в конце ноября 1998 года. Тогда я еще не знал, что оно перевернет мою жизнь и заставит меня потратить семь лет на расследование, результаты которого вы держите в руках.
Письмо пришло по обычной почте в конверте без обратного адреса. На марке стоял штемпель Новоалтайска — маленького городка в Алтайском крае, о котором я в те годы знал только то, что до 1942 года он назывался Чесноковкой и был железнодорожным поселком. Почерк на конверте был стариковский, дрожащий, с характерной для людей старого поколения округлостью букв. Внутри оказался сложенный вчетверо лист из школьной тетради в клетку, исписанный с обеих сторон шариковой ручкой фиолетового цвета.
Я прочел его один раз. Потом — второй. А на третий раз понял, что просто так выбросить это письмо и забыть о нем у меня уже не получится.
Вот что там было написано:
«Уважаемый господин, простите, что беспокою. Я смотрел вашу передачу о царской семье по телевизору и подумал, что вы должны знать. Мой отец умер в 1962 году, но перед смертью он рассказал мне одну историю. А я теперь старый и больной, детей у меня нет, и если я умру, то эта история уйдет вместе со мной. А она, кажется, важная.
Моего отца звали Алексей Степанович К. (фамилию я не буду писать, вы поймете почему). В 1918 году ему было десять лет. Он жил в Чесноковке у своего дяди, маминого брата. Дядю звали Иван Петрович, фамилия у них была общая. Дядя был большевик, это отец точно знал, потому что дядя часто уезжал по делам и возвращался поздно, иногда с другими такими же строгими людьми. Отец говорил, что дядя был для него как отец, потому что его настоящий отец (мой дед) погиб на германской войне.
Однажды, это было поздней весной или в начале лета (отец точно не помнил, но говорил,что было тепло и трава высокая), дядя Иван приехал домой на телеге глубокой ночью. Отец проснулся от шума. Дядя разбудил его и велел залезть на сеновал и смотреть в оба — если кто появится со стороны железной дороги или из поселка, сразу подать голос.
Отец залез и стал смотреть. С дядей были еще двое мужиков, отец их не разглядел в темноте. Они стали копать яму в огороде, возле самого берега Чесноковки. Отец говорил, что копали долго и яма получилась глубокая, как могила. Потом они выстелили дно брезентом и сгрузили туда несколько ящиков. Отец запомнил, что ящики были зеленые, как снарядные. Он в таких уже видел патроны, когда играл с мальчишками у железной дороги.
Когда яму закопали и травой сверху прикидали, дядя Иван подошел к сеновалу и сказал отцу: «Запомни это место.Наши придут расскажешь". А потом добавил: «Но пока я жив — никому ни слова. Понял?» Отец кивнул, хотя ничего не понял. Он только запомнил место.
Больше отец никогда не видел дядю Ивана. Через несколько недель пришли белые, дядю арестовали. Отец узнал от соседей, что дядю расстреляли вместе с каким-то важным большевиком из Барнаула. Тела им не отдали, и где могила — неизвестно.
Отец прожил долгую жизнь, работал на железной дороге, никому ничего не рассказывал. Даже маме моей. А перед смертью, когда я сидел у его кровати, он вдруг сказал: «А помнишь, я тебе про дядю Ивана рассказывал? Так вот, в том огороде, на берегу, ящики до сих пор лежат. Я потом, когда вырос, ходил смотреть. Место не тронуто. Только там теперь не огород, там теперь улица и дома. Но ящики глубоко, их никто не нашел. А что в них — не знаю. Может, бумаги какие. Дядя сказал — архив партии. Только я никому не говорил. Боялся. А теперь уже все равно».
*Я, господин, ходил на то место. Там сейчас всё застроено домами. Но я запомнил ориентиры, которые отец называл. Если понадобится — покажу. Но я очень болен и скоро умру. Поэтому и пишу. Может быть, это кому-нибудь пригодится.*
Простите за сумбур. С уважением, пенсионер.
P.S. Отец говорил еще одну странную вещь. Перед тем как дядю Ивана арестовали, тот успел сказать соседке: «Скажи Алешке, пусть ничего не трогает. Там не только бумаги. Там такое, что если найдут — всех поубивают». Что значит «не только бумаги» — отец не знал. Может, вы разгадаете».
Я перечитал это письмо, наверное, раз десять. Первая реакция была скептической — за годы работы журналистом мне приходилось видеть десятки подобных «разоблачений» от людей, уверенных, что их сосед или дальний родственник знал какую-то страшную тайну. Девяносто девять процентов таких историй оказывались плодом воображения, старческой памяти или просто желания прикоснуться к чему-то великому.
Но в этом письме было нечто, что не давало мне покоя.
Во-первых, имя дяди — Иван Петрович. В 1918 году в Барнауле и окрестностях действительно действовал известный большевик с таким именем. Мне потребовалось всего два дня в областной библиотеке, чтобы выяснить: Иван Присягин, член партии с 1905 года, воспитанник знаменитой партийной школы в Лонжюмо под Парижем, где лекции читал лично Ленин. Присягин был расстрелян белыми в сентябре 1918 года — это подтверждали документы. И он действительно был родом из тех мест.
Во-вторых, упоминание о «расстреле вместе с важным большевиком из Барнаула» совпадало с биографией Присягина. В краеведческой литературе говорилось, что его казнили вместе с председателем Барнаульского совета — но имя того человека в советских источниках не называлось. В эмигрантских архивах, до которых мне удалось добраться уже позже, говорилось больше: Присягина и его товарища зверски пытали в белогвардейской контрразведке, а потом вывезли за Обь и расстреляли.
В-третьих, архив Смольного. В 1918 году, когда немцы подошли к Петрограду, большевики действительно вывозили архивы на восток. Часть документов оседала в Москве, часть — в Екатеринбурге, куда в те же месяцы была перевезена и царская семья. Дальнейшая судьба этих архивов была туманна. Официальная историография утверждала, что все документы были собраны, систематизированы и хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории. Но специалисты, с которыми я позже говорил, признавали: некоторые фонды имеют лакуны. Целые папки исчезли. И никто не знает — уничтожены ли они, украдены или до сих пор лежат где-то в земле.
Но самое странное было в постскриптуме. «Там не только бумаги». Что еще мог спрятать большевик в зеленых снарядных ящиках на берегу сибирской реки? Деньги? Оружие? Драгоценности? Или то, о чем нельзя было говорить даже после смерти?
Я решил найти автора письма.
Это оказалось не так сложно, как я думал. Новоалтайск — город небольшой, почтовый штемпель на конверте был четким, а фамилия К. в городской телефонной книге встречалась нечасто. Через неделю я уже стоял на пороге деревянного дома на окраине города, прижав к груди папку с распечатками и надеждой, что старик еще жив.
Он был жив. Но умирал.
Меня впустила соседка, которая присматривала за ним. Внутри пахло лекарствами и старостью. На кровати лежал высохший, как щепка, человек с прозрачной кожей и глазами, которые смотрели куда-то вглубь себя, а не на собеседника. Когда я сказал, что получил его письмо и хотел бы поговорить, он долго молчал. Потом закрыл глаза и произнес:
— Я уже ничего не помню. Я все написал. Там, в письме.
— Но вы обещали показать место, — напомнил я.
Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, что я тогда не смог расшифровать. Теперь я думаю, что это был страх. Не передо мной. Перед тем, что он натворил своим письмом.
— Там теперь асфальт, — сказал он. — Дома. Гараж построили. Ничего не найти.
— Но вы сказали в письме, что запомнили ориентиры.
Он долго молчал. Я уже думал, что он уснул или потерял сознание. Но он вдруг заговорил — тихо, отрывисто, словно диктовал завещание:
— От рельсов — сто двадцать шагов на юго-восток. Был там старый вяз, но его спилили в шестидесятых. Потом прямо к реке. Яма была в трех метрах от обрыва, под тем самым вязом. Но яма не тронутая. Глубоко. Отец говорил — метра три, может, больше.
Он замолчал. Я ждал продолжения, но его не было.
— А что еще говорил ваш отец? — спросил я. — Про «не только бумаги»?
Старик открыл глаза. Они стали влажными.
— Отец боялся, — прошептал он. — Он всю жизнь боялся. Не того, что найдут. А того, что там лежит. Он говорил: «Там такое, что лучше не знать». Я думал, он про деньги или про золото. А потом… потом я в девяносто первом году прочитал про ту историю, про головы. И понял.
— Что поняли?
Но он уже не отвечал. Он смотрел в потолок, и я видел, как слеза скатилась по его щеке в седую щетину. Соседка тронула меня за плечо и шепнула: «Уходите. Ему тяжело».
Я ушел. А через три недели мне позвонили из Новоалтайска и сказали, что пенсионер К. умер. Похоронили его на местном кладбище, могила без ограды, крест поставили деревянный. Я приехал на похороны, но никого не знал, постоял в стороне, глядя, как комья мерзлой земли стучат по крышке гроба.
Потом я пошел искать то место.
Он был прав — там действительно стояли дома. Улица, застроенная в шестидесятые-семидесятые, с палисадниками, гаражами, покосившимися заборами. Я прошел сто двадцать шагов от железнодорожных путей, как он говорил. Остановился. Под ногами был асфальт. В двух метрах — кирпичный гараж. В трех — обрыв к Чесноковке, поросший кустами.