Странник – Ритуал (страница 3)

Я не утверждаю, что это так. Я только фиксирую: выбор версии Юровского был не научным, а прагматическим. Без него нельзя было объяснить найденные останки. А останки нужно было объяснить, потому что в 1991 году их уже нашли, и спрятать обратно в землю было нельзя.

Но был еще один источник. Самый, пожалуй, важный.

Следственная комиссия, назначенная адмиралом Колчаком в 1919 году, работала по горячим следам. Ее возглавлял следователь по особо важным делам Омского окружного суда Николай Соколов — человек, которого сегодня можно назвать главным экспертом по делу об убийстве царской семьи. У него не было причин врать. У него не было политической задачи доказать или опровергнуть что-либо. У него была задача установить истину, пока не остыли следы.

Комиссия Соколова провела колоссальную работу. Генерал Михаил Дитерихс, который курировал расследование, оставил подробнейшее описание того, что было найдено в Коптяковском лесу в 1919 году.

Вот цитата из его книги «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», изданной во Владивостоке в 1922 году:

«Для осмотра шахты и местности вокруг нее мною было выделено две тысячи солдат. Они тщательно исследовали окрестности. Ножами был снят весь дерн, просеяна и промыта вся земля под ним и ил из шахты. Были найдены следы двух кострищ. Вокруг них и в шахте обнаружены: обгорелые остатки одежды и обуви убитых, немного ценностей, а также тридцать обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые куски имеют совершенно ясные следы отделения их рубящим оружием. Кроме того, найдено двенадцать кусков какого-то беловатого вещества, смешанного с глиной. Вещество издает сильный запах сала и легко крошится в руках. По внешнему виду очень похоже, что это растопленное со сжигаемых тел сало, смешавшееся с глиной из-под костра».

Дитерихс описывает картину полного уничтожения: тела изрублены топорами, облиты кислотой, сожжены. Один из топоров, которым пользовались палачи, был позже найден.

Но есть одна деталь, которую я выделил в этом тексте сразу и которая потом не давала мне покоя:

«Ничего похожего на черепа или зубы обнаружить не удалось».

Тридцать обгорелых осколков крупных костей. Ни одного черепа. Ни одного зуба.

Как это возможно, если тела были сожжены? Череп — самая плотная часть скелета. Зубы — самая устойчивая к огню часть человеческого организма. Стоматологи говорят, что зубы могут сохраняться в кострище сотни лет. А здесь — ни одного.

Следователь Соколов и генерал Дитерихс сделали из этого единственно возможный вывод: головы на кострах не сжигались.

Их отделили до сожжения.

Я закрыл книгу Дитерихса и долго сидел, глядя в стену. В голове не укладывалось. Отрубленные головы — это что-то из средневековья, из времен татарских нашествий или опричнины. Это не укладывалось в образ рациональных, циничных, но все-таки «цивилизованных» большевиков, которые, как нас учили, просто «ликвидировали классового врага».

Но факты — упрямая вещь. А факты говорили: кто-то в 1918 году очень хотел увезти головы с места уничтожения тел.

Следствие Соколова установило еще одну важную деталь. На месте сожжения были найдены следы не только серной кислоты и керосина, но и… трех бочек спирта.

Зачем спирт? Для сожжения тел? Но для этого был керосин. Ни в одних свидетельских показаниях о применении спирта не говорится. Спирт не нужен для сожжения. Спирт нужен для другого.

Для консервации.

Я начал искать дальше. И нашел у Дитерихса описание того, что произошло после того, как тела были извлечены из шахты (куда их сбросили сначала) и до того, как их начали сжигать.

Вечером 19 июля 1918 года, через два дня после расстрела, комиссар Филипп Голощекин — представитель Свердлова на Урале — выехал из Екатеринбурга в Москву. Он ехал в отдельном вагоне-салоне. С собой он вез три тяжелых ящика.

Прислуга вагона удивилась. Вагон-салон — это роскошь, предназначенная для высокопоставленных пассажиров. Грубо сколоченные, перевязанные веревками ящики смотрелись в нем дико. Любопытствующим Голощекин отвечал, что везет образцы артиллерийских снарядов для Путиловского завода.

В Москве Голощекин, забрав ящики, прямо с вокзала направился на квартиру к Свердлову в Кремль. Он жил у Свердлова пять дней. После этого вернулся в тот же вагон-салон и уехал в Петроград. Ящиков с ним уже не было. Они остались в Кремле.

Что было в ящиках?

Среди служащих Совнаркома сразу же начались разговоры. Одни говорили — драгоценности царской семьи. Другие — заспиртованные головы царя и его родственников.

Белогвардейская агентура, работавшая в Москве, доносила любопытные подробности. Предприимчивые американцы из окружения Троцкого, говорилось в донесениях, даже обсуждали возможность заработать на этом: «Ну, теперь нам, во всяком случае, жизнь обеспечена: поедем в Америку и будем демонстрировать в кинематографах головы Романовых».

Я перечитал это донесение несколько раз. Не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в каком-то чудовищном балагане. Головы русских царей — как экспонаты для цирка уродов. Но потом я подумал: а почему, собственно, нет? Для людей, которые убили царя и его детей, не существовало святынь. Для них не существовало ничего святого. Головы Романовых были для них всего лишь вещественными доказательствами.

Следствие Соколова установило еще одну деталь, которая не вписывалась ни в какую логику, кроме одной.

В том же 1919 году, когда белые заняли Екатеринбург, в Ипатьевском доме были найдены странные надписи. На стене расстрельного подвала кто-то начертал строки из Гейне — об убийстве последнего халдейского царя Валтасара и разделении его царства. А рядом — каббалистическую шифровку:

«Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».

Следователь Соколов сфотографировал эти надписи. Фотографии сохранились. Я видел их в архиве.

Кто их написал? Участники расстрела? Или кто-то другой, кто знал о готовящемся убийстве? И главное — что означают эти слова? «По приказу тайных сил» — это что, фигура речи? Или указание на то, что за расстрелом стояли не только уральские большевики, но и кто-то еще?

Тогда я еще не знал, что этот вопрос приведет меня к тысячелетней истории, к древней империи, стертой с лица земли, и к мистической мести, которая вершилась через века.

Тогда я только начал понимать: то, что произошло в Ипатьевском доме, было не просто убийством. Это был ритуал.

Но вернемся к головам.

Следствие Соколова собрало множество косвенных доказательств того, что головы членов царской семьи были отделены от тел. Я перечислю их в том порядке, в каком нашел:

Отсутствие черепов и зубов среди останков, найденных в Коптяковском лесу (в 1919 году — вообще никаких, в 1991 году — только девять скелетов, но вопрос о наличии черепов среди них, как я позже выяснил, тоже был непростым).

Наличие трех бочек спирта на месте уничтожения тел — спирт не нужен для сожжения, но необходим для консервации биологического материала.

Свидетельство о трех тяжелых ящиках, которые Голощекин вез в Москву, и о том, что в Кремле говорили о «заспиртованных головах».

Прямые свидетельства участников событий (о которых я расскажу в следующей главе) — от иеромонаха Илиодора, видевшего голову Николая II в Кремле в 1919 году, до публикации в эмигрантском журнале о сейфе Ленина, где хранилась заспиртованная голова.

Статья в газете «Уральский рабочий» от 21 июля 1918 года, подписанная Георгием Сафаровым — одним из организаторов убийства. В ней были слова: «Нет больше Николая Кровавого, и рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита. Получите сдачи — одну пустую коронованную голову…»

«Пустую коронованную голову». Сафаров написал это через четыре дня после расстрела. Он знал, о чем писал.

Слова Ленина, вынесенные мной в эпиграф к первой части: «Надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от преступлений».

С чего бы Владимир Ильич вдруг заговорил об отрубленных головах? Это был просто образ? Или он знал то, что знали немногие?

Я не мог отделаться от ощущения, что все эти факты — пазл, который складывается в одну картину. Но картина была настолько чудовищной, что я не хотел в нее верить.

И все-таки: зачем?

Зачем отрубать головы? Зачем везти их в Москву? Зачем хранить в сейфе Ленина, а потом замуровывать в Кремлевской стене?

Вопрос, который стоял перед Государственной комиссией в 1995 году, не был праздным. И ответ на него мог бы снять все противоречия. Если бы удалось доказать, что головы были отделены, то стало бы понятно, почему показания Юровского и Ермакова расходятся, почему найденных скелетов девять, а не одиннадцать, почему в Коптяковском лесу нет черепов.

Но комиссия, как я уже говорил, так и не дала ответа. Более того — вопрос об отчленении головы Николая II был просто отложен в сторону. Как неудобный. Как слишком страшный.

Я нашел в архивах стенограмму одного из заседаний комиссии. Член комиссии, фамилию которого я не буду называть, сказал дословно: «Этот вопрос не имеет практического значения для идентификации останков».

Не имеет значения? Как это — не имеет значения? Если голова была отделена, значит, череп, который эксперты считали «черепом Николая II», не мог принадлежать ему. Потому что его голова была в другом месте. В Москве. В Кремле. В сейфе Ленина. Замурованной в Кремлевской стене.