Странник – Ритуал (страница 4)
Но комиссия предпочла не думать об этом.
Она предпочла захоронить девять скелетов в Петропавловском соборе и объявить, что это останки царской семьи.
Она предпочла сделать вид, что вопроса об отчлененных головах не существует.
Она предпочла ложь.
Или не ложь? Может быть, у комиссии были основания не верить свидетельствам о головах? Может быть, все эти истории — плод воображения белогвардейских пропагандистов, эмигрантских писателей и мистиков?
Я решил проверить.
Я начал с самого, казалось бы, надежного источника — японских специалистов.
В 1891 году, когда наследник российского престола цесаревич Николай (будущий император Николай II) путешествовал по Японии, на него было совершено покушение. Один из полицейских ударил его саблей по голове. Рана была серьезной. Врачи, лечившие цесаревича, утверждали, что на месте удара образовалась костная мозоль — характерное утолщение кости, которое остается на всю жизнь.
На черепе, который эксперты считали черепом Николая II, никакой мозоли не было.
Эксперты комиссии дали этому объяснение: мозоль «перешла» на другую сторону черепа, разрушенную выстрелом, или вообще рассосалась.
Я не медик, но я нашел специалистов, которые объяснили мне: костная мозоль не рассасывается. Она остается на всю жизнь. Это как шрам на кости. Он может быть менее заметным, но он не исчезает полностью.
Но это было еще не все.
В Японии сохранилась повязка с головы раненого Николая со следами его крови. Японские специалисты провели генетический анализ этой крови. И твердо заявили: эта кровь не имеет никакого генетического сходства с костями из Екатеринбурга.
Комиссия проигнорировала и это.
Я сидел в своем кабинете, разложив перед собой документы, и думал. Если японцы правы, то череп из Коптяковского леса не может принадлежать Николаю II. Но тогда — кому он принадлежит? И кто тогда был захоронен в Петропавловском соборе 17 июля 1998 года?
Вопросов становилось все больше. Ответов — все меньше.
Я понял, что мне нужно искать дальше. Нужно найти все свидетельства об отчлененных головах. Собрать их воедино. Проверить каждое. И только тогда делать выводы.
Следующая глава этого расследования — о том, что я нашел. О свидетельствах, которые заставили меня усомниться не только в официальной версии гибели царской семьи, но и в самой природе власти, крови и истории.
Но прежде чем перевернуть страницу, я хочу, чтобы читатель запомнил одну вещь.
В 1995 году Государственная комиссия по идентификации останков царской семьи задала десять вопросов. Без ответов на них, говорилось в постановлении, идентификация не может считаться полной.
Прошло три года. Останки были захоронены.
Ни на один из десяти вопросов так и не был дан внятный ответ.
Особенно — на шестой.
«Изучен ли вопрос о том, что голова Николая II была отделена после убийства?»
Нет. Не изучен.
Или изучен, но ответ показался слишком страшным.
Я тогда еще не знал, что ответ на этот вопрос лежит не в 1918 году и не в 1995-м. Он лежит гораздо глубже. В крови. В символах. В тысячелетней истории, о которой мы забыли, но которая не забыла о нас.
Я узнал это позже.
А тогда, в конце 1998 года, я просто взял папку с документами, положил в нее письмо из Новоалтайска, распечатки статей, выписки из архивов — и поехал на вокзал.
Ближайший поезд на Екатеринбург отправлялся через два часа.
Я успел.
Глава 2
Я приехал в Екатеринбург ранним утром. Город встречал меня промозглым октябрьским ветром и низким небом, которое, казалось, нависало над крышами, готовое рухнуть. С вокзала я поехал не в гостиницу — я поехал на улицу Карла Либкнехта, туда, где когда-то стоял дом инженера Николая Ипатьева.
Его уже не было. В 1977 году дом снесли. Решение о сносе, как я узнал позже, подписал лично Юрий Андропов, а исполнял — первый секретарь Свердловского обкома Борис Ельцин. На месте дома теперь стоял храм-на-Крови — огромное белое здание с золотыми куполами, построенное в начале 2000-х. Оно казалось неуместным среди типовой советской застройки, как памятник на месте преступления, который сам стал достопримечательностью.
Я постоял у входа, глядя на аккуратные клумбы и таблички с историей. Туристы щелкали фотоаппаратами. Экскурсовод рассказывала о страданиях царской семьи, о святости последнего русского императора, о том, как сегодня здесь молятся за Россию. Ни слова о головах. Ни слова о том, что я приехал сюда выяснять.
Я не пошел внутрь. Вместо этого я отправился в архив.
Областной архив Свердловской области — серое здание на окраине центра, где пахнет пылью и бумагой, а в читальном зале всегда тихо, как в библиотеке. Меня встретила пожилая сотрудница с внимательными глазами, которая, узнав, что меня интересует «дело Романовых», сразу спросила:
— Вы к нам в первый раз? У нас тут многие ходят. Ищут, проверяют. Только мало кто находит то, за чем пришел.
— А что ищут? — спросил я.
Она усмехнулась:
— Правду.
Я попросил материалы следствия Колчака. Она посмотрела на меня с интересом:
— Это вам не здесь искать. У нас копии, и то не все. Оригиналы — в Москве, в ГАРФе. Но кое-что есть. Готовы работать?
Я кивнул. Через пятнадцать минут я сидел за столом с папкой, на которой было написано: «Дело об убийстве бывшего императора Николая II и членов его семьи. Материалы следствия Н.А. Соколова. Копии».
Я открыл папку и начал читать.
Следствие, которое вел Николай Алексеевич Соколов, началось в феврале 1919 года, когда Екатеринбург был уже занят белыми. Соколову было тридцать семь лет. Он был опытным следователем, специализировавшимся на особо важных делах. До этого он вел расследование убийства Григория Распутина и знал, что такое работать с делами, где правда переплетена с ложью, а каждый свидетель говорит то, что выгодно ему или тем, кто его послал.
Но дело об убийстве царской семьи было другим. Слишком много свидетелей. Слишком много улик. И слишком много желающих эти улики уничтожить.
Соколов работал быстро и методично. Он допросил десятки людей — от охраны Ипатьевского дома до жителей окрестных деревень, от участников расстрела (тех, кого удалось захватить) до случайных прохожих, видевших что-то в ту ночь. Он собрал вещественные доказательства — пули, осколки, обгоревшие остатки одежды. Он провел эксгумацию того, что было найдено в Коптяковском лесу.
И он пришел к выводу, который тогда, в 1919 году, прозвучал как приговор.
Я перелистывал страницы. Вот протокол допроса крестьянина деревни Коптяки. Вот описание места сожжения. Вот акт осмотра шахты, куда были сброшены тела. Вот список найденных предметов.
И вот — то, что я искал.
В своей книге «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», изданной во Владивостоке в 1922 году, генерал Михаил Константинович Дитерихс — тот самый, кто руководил следствием со стороны военного командования — подробно описал то, что увидела комиссия Соколова.
Я нашел эту книгу не в архиве, а в библиотеке Уральского университета, куда меня отправила все та же сотрудница. Книга была старой, с выцветшим переплетом, страницы пожелтели, но текст читался легко.
Вот что писал Дитерихс:
«По прибытии в Екатеринбург, немедленно было приступлено к следствию. Для осмотра места происшествия — шахты и местности вокруг нее — мною было выделено две тысячи солдат. Они тщательно исследовали окрестности. Ножами был снят весь дерн, просеяна и промыта вся земля под ним и ил из шахты. Были найдены следы двух кострищ. Вокруг них и в шахте обнаружены: обгорелые остатки одежды и обуви убитых, немного ценностей, а также тридцать обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые куски имеют совершенно ясные следы отделения их рубящим оружием. Кроме того, найдено двенадцать кусков какого-то беловатого вещества, смешанного с глиной. Вещество издает сильный запах сала и легко крошится в руках. По внешнему виду очень похоже, что это растопленное со сжигаемых тел сало, смешавшееся с глиной из-под костра».
Две тысячи солдат. Снят весь дерн. Просеяна вся земля. Промыт ил из шахты.
Такое расследование невозможно было провести в 1991 году, когда останки нашли в Коптяковском лесу члены свердловского клуба любителей истории. У Соколова и Дитерихса были ресурсы, которых не было у энтузиастов. У них была власть, время, люди.
И они нашли то, что не нашли другие.
Я перечитал этот абзац раз пять. Особенно меня зацепила фраза: «тридцать обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые куски имеют совершенно ясные следы отделения их рубящим оружием».
Кости, разрубленные топором.
Зачем рубить кости? Если цель — уничтожить тело, достаточно сжечь его. Но если тело уже сожжено, кости остаются. Их можно измельчить, можно закопать, можно развеять пепел. Но рубить топором?
Рубят топором, когда нужно отделить части тела. Голову. Руки. Ноги.
Или когда тело уже не целое и его нужно расчленить, чтобы оно поместилось в огонь.
Я отложил книгу и взял другую — «Материалы следствия Н.А. Соколова», изданные в Берлине в 1924 году. Там были более подробные описания.
Вот что Соколов пишет о найденных предметах: