Странник – Ключ. Голос из-под земли. Никольский источник (страница 2)

Андрей сделал пометку в телефоне. «3,5 из 28». Цифра выглядела как диагноз.

— И всё это за колючей проволокой?

— Всё. — Краевед посмотрел на него с неожиданной теплотой. — Самый труднодоступный памятник архитектуры в городе. Чтобы его увидеть, нужно специальное разрешение. А чтобы понять — нужно родиться здесь. Или очень долго жить.

Они постояли в тишине. Где-то за стеной лязгнул металл, хлопнула дверь, раздался неразборчивый женский голос — по внутренней связи объявляли что-то про передачи.

— А что там, — Андрей кивнул в сторону подъёма, туда, где за деревьями угадывался другой берег, — было раньше?

Краевед улыбнулся широко, как человек, который ждал этого вопроса весь день.

— А вот это, молодой человек, самый интересный разговор. Пойдёмте. Я покажу вам, как выглядит монастырь, у которого два сердца.

Они перешли через дорогу и поднялись на невысокий холм. Отсюда открывался вид на долину Барнаулки — неширокой, мутноватой реки, которая вилась между берегами, как туго скрученная верёвка.

— Смотрите, — краевед вытянул руку. — Там, внизу, левый берег. Сейчас там СИЗО. А сто двадцать лет назад — кельи, мастерские, первый храм. А здесь, где мы стоим, — правый берег, гора. Здесь стоял Казанский собор. Самый большой на весь Алтайский округ. Полторы тысячи человек вмещал.

Андрей прищурился. Расстояние между берегами было метров сто, не больше. Сейчас их соединяла асфальтовая дорога и несколько пешеходных тропинок.

— А что их соединяло тогда?

— Мосты. Два. — Краевед говорил с такой интонацией, будто показывал семейные фотографии. — Пешеходный — его ещё основательница монастыря построила, Евдокия Судовская. И «горбатый», проездной, для телег. Такие красивые были, знаете? Их на открытках печатали. Барнаул гордился этими мостами.

— А почему монастырь вообще оказался на двух берегах?

— А вот это история почти детективная. — Краевед достал из кармана сложенную карту, расстелил её на капоте припаркованной рядом машины. — Смотрите. Всё началось в 1894 году на даче Евдокии Судовской. Это сейчас там посёлок Булыгино. Женщина она была удивительная — предпринимательница в XIX веке, представляете? Свой дом, своя земля, своё дело. И вот она решает основать женскую монашескую общину.

— Сама?

— Сама. Привозит первых пять насельниц из Пензенской губернии. Строит храм во имя святителя Иннокентия Иркутского. Освящают его в 1895-м. Всё идёт хорошо, община растёт. И тут встаёт вопрос: нужен большой собор. Каменный. Вместительный.

Андрей кивнул, хотя уже догадался, что будет дальше.

— Приезжает томский архитектор Хомич. Смотрит. Осматривает почвы. И говорит: нельзя. Болотистая долина, грунты слабые, тяжёлое здание не выдержит — осядет, треснет, рухнет. Запрещает стройку на этом месте. Категорически.

— И что игуменья?

— А игуменья у них была, знаете, с характером. Пошла, добилась выделения другого участка. Выше. На горе, где мы сейчас стоим. — Краевед топнул ногой. — Здесь грунт крепче, скальные породы близко к поверхности. Можно строить.

— Так и построили?

— Так и построили. В 1899-м заложили, в 1904-м освятили. Казанский собор. Русский стиль, пять куполов. Говорят, архитектуру вдохновлял храм Христа Спасителя в Москве. Не в масштабах, конечно, но в идее. — Краевед помолчал. — А внизу остались кельи, мастерские, школа. Так монастырь стал двухъярусным. Два берега, два моста, одно сердце.

— И как он функционировал?

— Как огромный живой организм. Представьте себе: утром монахини спускаются с горы по лестнице — той самой, что от пешеходного моста, — идут в храм на молитву. Потом расходятся: кто в мастерские, кто в огород, кто в школу. Вечером снова поднимаются на гору — или спускаются, смотря где чья келья. Вода — из Никольского источника, он как раз у подножия горы, там же часовня. Паломники идут от реки — не со стороны суши, заметьте, а именно от воды. Поднимаются по лестнице к собору. И первое, что видят, — золотые купола над головой.

Андрей попытался представить это: толпу богомольцев, идущих вверх по каменным ступеням, над ними — белые стены, сияние глав, внизу — журчание реки и мосты, такие красивые, что их печатают на открытках.

Картинка не складывалась. Перед глазами всё ещё была колючая проволока и бетонный забор.

— А мосты куда делись? — спросил он.

— В тридцатые годы разобрали. Частично — на дрова, частично — на стройматериалы. Пешеходный мост, который от Судовской остался, — его последним разобрали. В сорок первом. Дрова очень нужны были.

Они снова замолчали. Краевед свернул карту, сунул обратно в карман.

— Хотите курьёзную историю? — спросил он неожиданно.

— Валяйте.

— 1914 год. Неподалёку от монастыря был канатный завод, владелец — фамилия Голдырев. Его мост — частный — требовал ремонта. Денег у Голдырева не было, и он мост перекрыл. Весь поток дачников — а тогда это было популярное место, дачи, сосны, чистый воздух — хлынул через монастырскую переправу. Монахини испугались: нагрузка слишком большая, мост рухнет. И поступили зеркально — тоже закрыли. Конфликт получился знатный. Кто должен ремонтировать, кто платить — разбирались долго. А потом началась Первая мировая, и всем стало не до мостов.

Андрей невольно улыбнулся. Представил монахинь в чёрных одеждах, которые решительно перегораживают проход взволнованным дачникам с детьми и самоварами.

— Так и не разрешили конфликт?

— Не успели. — Краевед пожал плечами. — А потом уже было не до мостов. Сначала война, потом революция, потом — вы знаете. Но сам факт: монастырь был настолько важен для города, что его переправа считалась общественной. Городской. Все этим пользовались. И никто не думал, что через десять лет здесь будет тюрьма.

Они спустились обратно и подошли к воротам СИЗО. Охранник сверил документы, долго смотрел на Андрея, потом на краеведа, потом сделал вид, что ничего странного не происходит.

— У вас полчаса, — сказал он. — Только корпус и башню. В подвал нельзя.

— Нам и не надо, — ответил краевед. — Нам — кельи посмотреть.

Они прошли через двор. Андрей старался не смотреть по сторонам, но взгляд сам цеплялся за решётки, за глухие двери, за камеры наблюдения. Воздух здесь был тяжёлым — не физически, а каким-то другим, давящим на висок, на солнечное сплетение, на внутреннюю сторону рёбер.

— Чувствуете? — тихо спросил краевед.

— Что?

— А вы прислушайтесь.

Андрей прислушался. Тишина. Не полная — где-то капала вода, гудела вентиляция, из закрытого окна доносился приглушённый женский голос, похожий на молитву или песню. Или на то и другое сразу.

— Здесь акустика странная, — сказал он, чтобы не молчать.

— Не только акустика. — Краевед остановился у массивной кирпичной стены. — Вот он, келейный корпус. Построен в начале 1900-х. Большой каменный, двухэтажный. Здесь жили монахини. В каждой келье — икона, кровать, столик, лампадка. Молились, спали, работали. Золотошвейная мастерская была лучшая в Сибири. Одна из монахинь, Наталья Скорнякова, шила такие вещи, что их даже в Париже знали.

Андрей поднял голову. Стена была оштукатурена и покрашена в казённый серо-голубой цвет. Но в геометрии окон, в кладке карниза, в тяжеловесной основательности пропорций угадывалась другая эпоха.

— А сейчас здесь камеры?

— Сейчас — камеры. Женские. — Краевед помолчал. — И знаете, что самое странное? Охранники рассказывают, что по ночам иногда слышат пение. Из пустых помещений. Или из тех, где никто не живёт.

— Пение?

— А вы удивились? Здесь сто лет молились. Каждую ночь, каждый рассвет. Тысячи раз прочитали «Отче наш», тысячи раз пропели «Богородице Дево, радуйся». Это въелось в стены. Как запах ладана — выветрить можно, но не до конца.

Они прошли дальше, к угловой башне. Андрей заглянул внутрь. Пустота. Только на полу — окурок, птичье перо и пятно от масла, чёрное, въевшееся в бетон.

— Встаньте в центр, — сказал краевед.

Андрей встал.

— Скажите что-нибудь. Шёпотом.

— Что сказать?

— Что угодно. Имя. Слово. Вздох.

Андрей сделал вдох и прошептал:

— Мариамна.

Имя отскочило от стен, умножилось, закружилось — и вернулось к нему с другой стороны, будто кто-то невидимый повторил его на том же выдохе.

Краевед посмотрел на него с уважением.

— Вы знаете, кто это?

— Игуменья. Последняя. Расстреляна здесь, в 1938-м. 11 марта.

— Откуда?

— Я читал. Перед поездкой.

— А вы готовитесь, — краевед усмехнулся. — Это хорошо. Потому что без подготовки сюда лучше не соваться. Место — тяжёлое. Огромная концентрация греха. Один священник, который здесь исповедовал заключённых, рассказывал: вышел за ворота — и понял, что все молитвы забыл. Вообще все. Ни одной не помнит. И такое с ним было только один раз до этого — в психлечебнице.