Странник – Ключ. Голос из-под земли. Никольский источник (страница 1)
Странник
Ключ. Голос из-под земли. Никольский источник
Пролог
Говорят, это случилось в те времена, когда Барнаул ещё не был городом, а только задумывался им.
Шёл православный путник вдоль кромки бора. День клонился к вечеру, солнце повисло низко над Обью, и человек уже подумывал, где бы найти ночлег. Лес справа стоял плотный, пахло хвоей и прелым листом, слева, за лугом, серебрилась извилистая Барнаулка.
Он шёл не спеша — богомольный человек, с котомкой за плечами и медным крестом на груди. Ничего не искал. Просто шёл.
И вдруг увидел: между сосен — столп огня.
Не пожар, не костёр, не молния. Столб света, ровного, золотого, стоял неподвижно, хотя ветер гнул траву. Путник замер. Сердце его сначала ухнуло куда-то вниз, потом забилось ровно и спокойно — так бьётся оно только перед самым главным.
Он приблизился.
Внутри столпа, в самом его ядре, проступил лик. Строгий, милостивый, с глубокими глазами, которые смотрели не на него — сквозь него. Святитель Николай Угодник. Тот самый, что спасает утопающих, вызволяет из темниц, приходит к тем, кто уже перестал ждать.
Путник упал на колени.
Когда он поднял голову — столп исчез. Только земля в том месте была влажной, а из-под корней старой сосны била тонкая, но сильная струя воды.
Он напился. Вода была холодной, прозрачной, без вкуса — и в то же время такой, какую не забудешь до смерти.
«Это дар Божий граду сему, — понял путник. — Для исцеления болящих, для утешения страждущих, для тех, кто потерял дорогу».
Никто не запомнил его имени. Но родник запомнил.
Спустя много лет, почти сто, на этом месте построили часовню в честь святителя Николая. Рядом вырос Богородице-Казанский женский монастырь — огромный, хозяйственный, крепкий. Два берега Барнаулки соединяли мосты, один пешеходный, другой «горбатый», для телег. Внизу, у самой воды, стояли кельи, мастерские, школа для девочек. На горе, там, где земля была твёрже, — Казанский собор, самый большой на весь Алтайский округ, вмещающий полторы тысячи человек.
Паломники шли к монастырю со всей Сибири. Но главный вход был не со стороны суши, а от реки: поднимались по каменной лестнице с моста прямо к собору, и первое, что видели, — золотые купола на белом фоне неба.
А внизу, у подножия горы, бил Свято-Никольский ключик. Над ним поставили деревянную часовню, рядом вырубили купель. Вода была такая, что старые люди, испив её, начинали видеть лучше, а дети переставали болеть.
По всей стране шли слухи: есть в Барнауле место, где сам угодник Божий прикасается к людям.
Потом пришла другая власть.
Часовню сровняли с землёй в 1928 году. Родник засыпали мусором, замазывали глиной, заваливали битым кирпичом. Сверху — слои. Сначала объедки, потом строительные отходы, потом земля, перемешанная с золой. Делалось всё это с усердием, достойным лучшего применения.
Но вода шла.
Она просачивалась сквозь глину, находила ходы между камнями, поднималась через слой гниющего тряпья. Её не могли убить. Её закапывали — она пробивалась. Её проклинали — она текла.
Монастырь тем временем превратился сначала в «городок просвещения»: здесь были курсы красных учителей, сельскохозяйственный техникум, два детских дома. Потом — в тюрьму. Сначала исправительно-трудовой дом, потом тюрьма НКВД, потом СИЗО, которое стоит там до сих пор.
Кельи стали камерами. Собор разобрали — не полностью, чудом уцелели фрагменты колоннады, окон, дверей. Уцелевшее звено используют как склад овощей. Основная часть — как вещевой склад.
Четыре угловые башни из восьми уцелела одна. В ней долгое время была трансформаторная будка.
В лесу за монастырской стеной стреляли. Людей выводили маленькими группами, рано утром, когда туман ещё стоял над Барнаулкой. Приговорённые падали в ямы, которые выкопали заранее — иногда они сами же. Сверху — земля, хвоя, известка. И так десятки, сотни, тысячи раз.
11 марта 1938 года расстреляли игуменью Мариамну. Она знала об этом заранее — кто-то из верных людей предупредил. Не пыталась бежать. Не просила пощады. В последнее своё утро она молилась. Вместе с ней — сёстры обители: Агафья, Анисья (в постриге Гавриила), Евсевия, Марина, Агафия, Анастасия, Любовь, Евфросиния, Мария.
Тайная свидетельница из речного пароходства рассказывала потом: «Видно было, что замёрзли. Жалоб не слышала — только молитвы».
Всего в общей яме у монастырской стены погребено больше шестисот служителей церкви и православных прихожан.
В 1989 году студенты-историки из барнаульских вузов пришли в лес за монастырём. Говорят, кто-то нашёл кость, вымытую дождём. Кто-то вспомнил рассказы старух. Кто-то просто почувствовал, что земля здесь не такая, как везде.
Копали вручную. Первая же лопата вошла в пустоту. Ямы были длиной около двадцати метров — братские могилы. Монеты 1933 и 1935 годов. Десять, а может, двадцать мешков костей. Прокуратура возбудила дело. Составили план захоронений.
В 1991 году останки перезахоронили. Студенты из отряда «Поиск» поставили стелу с надписью: «Невинно убиенных пусть сила правды воскресит».
Рядом высадили рябины.
В 1995 году, спустя десятилетия, из Никольского источника взяли пробу воды.
Те, кто её засыпали, давно умерли. Те, кто помнили часовню, тоже почти все ушли. Вода лежала под глиной, мусором, строительными отходами, ржавым железом. Ни один живой организм не должен был в ней выжить.
Анализ показал: вода соответствует всем стандартам питьевой воды.
Она была чистой.
Сейчас на этом месте — храм-часовня Новомучеников и Исповедников Российских. Белый, невысокий, скромный. Рядом — купель. Люди приходят с бутылками, канистрами, детьми. Набирают воду. Крестятся.
В ста метрах — колючая проволока и вышки. Следственный изолятор 1. В бывших монашеских кельях сидят женщины. В подвалах — пожизненно осуждённые.
Экскурсии сюда не водят.
Но старые барнаульские бабушки говорят так:
— Может, это и не вода бежит, а слёзы. Потому и не остановить.
Другая, помоложе, поправляет:
— В России с душой жить больно. Без души — не нужно.
Никто не знает, был ли на самом деле тот путник в бору. Есть ли Бог. Помогает ли святая вода. Исчезают ли бородавки у мальчиков, которых привозят к источнику, от веры или от чистого случая.
Но вода бежит.
Она била до того, как здесь построили монастырь. Она текла, когда монастырь стал тюрьмой. Она пробилась сквозь глину, когда всё уже, казалось, забыли.
Она течёт сейчас.
И если лечь на землю у самого ключа, закрыть глаза и прислушаться — можно услышать, как под землёй что-то поёт.
То ли вода.
То ли голоса.
То ли память.
Глава 1. Ядро и колонии
Андрей никогда не думал, что тюрьма может быть красивой.
Он стоял у бетонного забора, за которым угадывались очертания старых стен — не тюремных, других, более древних. Кирпичная кладка, местами облупившаяся, местами заново оштукатуренная, хранила странную геометрию: угловую башню, фрагмент ограды, высокое окно с полукруглым завершением.
— Это единственная уцелевшая башня, — сказал краевед, пожилой мужчина в куртке защитного цвета, которую он, видимо, носил на все полевые выезды. — Их было четыре. По углам. Как в кремле, только меньше. Там, — он махнул рукой куда-то в сторону горы, — была трансформаторная будка. Теперь пустая.
Андрей не спросил, почему он здесь. Его привезли. Как привозят всех, кто начинает новое дело в чужом городе: «Вы поезжайте, посмотрите, вникните в контекст». Контекстом оказался следственный изолятор, бывший женский монастырь, а между ними — чья-то странная уверенность, что историк из Москвы должен это увидеть.
— А что внутри башни? — спросил он, чтобы сказать хоть что-то.
— Ничего. Пустота. — Краевед усмехнулся. — Только акустика странная. Если встать в центре и заговорить шёпотом — слышно за десять метров. Монахини, говорят, там пели. Псалмы. А потом — трансформатор гудел. А теперь — тишина.
Они обошли стену. Андрей старался не смотреть на колючую проволоку, но она лезла в глаза, въедалась в картинку, превращая древность в декорацию к фильму о зоне.
— Сколько построек было? — спросил он.
— Двадцать восемь. Внутри стен. Плюс за стенами — жилые дома, школа, кладбище, пасека, пашни, сенокосы. До нас дошло, по выражению одного моего коллеги, три с половиной. Келейный корпус — это «три». Башня — «половина». Плюс часть стены и остатки собора под складом. Всё остальное — или снесли, или перестроили до неузнаваемости.