Странник – Чужое сознание. Операция «Гипербореец» (страница 6)
— Трудно объяснить. Он говорит, что «настраивает города». Что здесь, в Москве, есть люди, чьё сознание особенно важно для будущего. Их нужно привести в нужное состояние.
— Какое?
— Ярость. Страх. Ненависть к своим же подчинённым. Мы провели тесты на расстоянии. На некоторых членах Политбюро, чьи перемещения мы отслеживали через агентуру. Есть положительные изменения.
— Покажи, — приказал Гесс.
Техник развернул карту Москвы, покрытую красными и синими отметками.
— Красные — это уже обработанные. Синие — планируются. В центре — Кремль. До него пока не добрались — слишком сильная защита. Но, судя по поведению главного человека, наш сигнал его достигает.
— Откуда знаете?
Техник улыбнулся. Гесс не любил его улыбку — в ней было что-то от скептика, который знает больше, чем говорит.
— У главного человека, герр Гесс, есть привычка. Он не любит военных. А в последние месяцы — полюбил их ещё меньше. Он подписал приказ о проверке высшего комсостава. Это только начало.
Гесс посмотрел на карту, потом на тибетца, потом снова на карту.
— Вы уверены, что он делает именно то, что нужно?
— Абсолютно.
— И сколько это будет продолжаться?
Техник развёл руками.
— Пока его не отключат. Или пока он сам не закончит.
— А он может закончить?
Техник снова улыбнулся.
— Спросите у него сами.
Гесс не стал спрашивать.
Он и так знал, что ответит тибетец: «Я не заканчиваю. Война, герр Гесс, не заканчивается. Она только переходит из одной фазы в другую».
В 1937 году тибетец всё ещё сидел в подвале германского посольства.
К тому времени группа наружного наблюдения НКВД заметила странное. Поставки контейнеров в посольство участились, но вес этих контейнеров не совпадал с тем, что в них якобы находилось — книгами. Книги тяжелее воздуха, но легче свинца. А контейнеры весили как свинец.
На некоторых ящиках появилась надпись на русском и немецком: «Не кантовать!».
Сотрудник НКВД, составлявший очередной отчёт, машинально зафиксировал эту надпись и забыл о ней. Немцы — народ аккуратный, любят предупреждать о хрупкости груза. Подумаешь, написали.
Он не знал, что внутри ящиков никаких книг не было.
Там были катушки медного провода, стеклянные сферы с жидкостью и сложные зеркальные системы, собранные по чертежам, которые составили не инженеры, а монахи из закрытого тибетского монастыря, где соединялись буддизм и доисторические культы бон.
Техника, усиливающая мысль.
А точнее — техника, превращающая одного спящего тибетца в передатчик, способный внушать страх и ярость всему высшему руководству страны, где он нелегально находился.
Сталин боялся, что его предадут.
Сталин ненавидел военных.
Сталин подписывал расстрельные списки, зная — он подписывает не приговор врагам, а приговор стране. Но не мог остановиться, потому что центр ярости в его мозгу был «подсвечен» из подвала на улице Казинка (ныне — Большая Никитская), 47, из помещения, которого не существовало на картах посольства.
Гесс докладывал Гитлеру:
Гитлер ответил коротко:
К 1940 году тибетец уже почти не выходил из транса.
Он похудел до прозрачности, перестал есть твёрдую пищу, питался одним бульоном и каким-то отваром из кореньев, которые поставляло посольство из Германии. Глаза его — жёлтые, глубокие, потусторонние — смотрели в одну точку. Когда с ним заговаривали, он отвечал медленно, как сквозь густой туман.
— Я держу, — сказал он однажды Гессу лично. — Но мне тяжело. Очень тяжело. У этого человека огромная воля. Она сопротивляется. Как стена. Я пробиваю стену каждый день, но она восстанавливается за ночь.
— Вы не справляетесь? — спросил Гесс.
— Я справляюсь, — ответил тибетец. — Но фюрер должен понять: это временно. Когда я уйду, стена вернётся. И тогда и этот человек, и его страна станут опаснее в тысячу раз.
— Сколько у нас времени?
Тибетец закрыл глаза.
— Три года. Может быть, четыре. Потом я умру.
Он не ошибся.
Весной 1941 года оборудование из посольства начали вывозить. В Москву шли негласные сигналы о скорой войне, но Сталин не верил. Его сознание всё ещё было блокировано.
22 июня 1941 года война началась.
Подвал на Большой Никитской опустел за два дня до этого.
Оборудование и тибетец были тайно вывезены — предположительно, в один из замков «Аненербе» в Баварии.
Успеет ли Сталин «очнуться» раньше, чем немцы возьмут Москву?
Это зависело не от маршалов.
И не от генералов.
Это зависело от того, насколько сильной была воля человека, который вдруг понял, что всё это время был марионеткой.
Тот вечер в бункере, когда в июле 1941 года Сталин наконец вышел из своего двухнедельного затворничества, помнили все, кто был рядом с ним.
Молотов потом рассказывал дочери: «Он выглядел как человек, который проснулся после долгого кошмара. И не мог понять — что было сном, а что явью».
Берия докладывал, что вождь дважды повторил странную фразу, адресованную, кажется, самому себе:
— Как я мог не видеть? Как я мог? Это же очевидно было. Они шли на нас. Все знали. А я... я думал, что это провокация. Глупец.
Но если бы Берия знал о подвале на Большой Никитской, он сказал бы Сталину правду.
Тот не был глупцом.
Он был жертвой.
Жертвой войны, о которой история предпочитает молчать. Войны, в которой сражались не армии, а мозги. Не пушки, а волны. Не солдаты, а монахи.
Гесс верил, что эта война выиграна.
Он ошибался.
Потому что стена, которую тибетец пробивал годы, восстановилась. И Сталин, очищенный от чужого внушения, вдруг стал тем, кем и должен был быть — жестоким, подозрительным, но ясным.
Ясность его была страшной.
Но она спасла страну.