Странник – Чужое сознание. Операция «Гипербореец» (страница 4)
Гесс подписывал указы, открывал съезды, произносил речи. Его портрет висел во всех государственных учреждениях — рядом с портретом Гитлера. Он считал себя архитектором «национал-социалистической революции», и в этом была доля правды.
Но главная, тайная работа Гесса лежала совсем в другой плоскости.
Гитлер поручил ему курировать особое направление — то, о котором не знали даже члены кабинета министров. «Аненербе» — «Наследие предков». Секретное общество внутри партии, которое занималось оккультными исследованиями. Тибетские экспедиции. Поиски чаши Грааля. Контакты с астрологами и медиумами. И главное — разработка методов управления человеческим сознанием на расстоянии.
Гесс погрузился в эту работу с головой.
Он знал, что война неизбежна. Он также знал, что Германия не выиграет её обычным оружием — слишком сильны противники, слишком велики их ресурсы. Нужно было другое оружие. Оружие, которое поражало бы врагов, не производя ни единого выстрела.
Оружие, превращающее умных политиков в параноиков. Решительных военачальников — в неврастеников. А целые нации — в послушное стадо.
— Гитлер называл это «волшебной палочкой», — вспоминал позже личный пилот Гесса. — Он требовал результата. А результата всё не было.
И тогда Гесс вспомнил о Тибете.
Он вспомнил монахов, о которых рассказывал Хаусхофер. О тех, кто умеет управлять ветром. Останавливать кровь. Изменять течение мыслей на расстоянии сотен километров.
Если такие люди действительно существуют — их нужно найти.
Или купить.
Или украсть.
Или, если потребуется, — заставить служить рейху силой.
К весне 1941 года Гессу было сорок семь лет.
Он устал. Не физически — скорее внутренне, как устаёт человек, который слишком долго выполняет чужую волю, выдавая её за свою. Он видел, как Гитлер проигрывает Битву за Британию. Как Геринг разворовывает авиационную промышленность. Как Гиммлер строит свою империю внутри империи.
И он понимал: единственный шанс спасти Германию — это договориться с Англией до того, как в войну вступят Соединённые Штаты. До того, как советские армии перейдут границу (а они перейдут — Гесс не сомневался в этом, его аналитики просчитали все варианты).
Но Гитлер не хотел слышать о мире. Гитлер хотел войны. Тотальной, окончательной, победоносной.
— Тогда, — сказал себе Гесс в один из бессонных вечеров, сидя перед картой Европы, — я сделаю это сам.
Он достал из сейфа досье на герцога Гамильтона. Английского аристократа, который, как доносила разведка, был сторонником мирных переговоров с Германией. Через посредников Гесс уже несколько месяцев вёл с ним зашифрованную переписку.
Гамильтон отвечал уклончиво, но не отказывался от встречи.
И тогда Гесс принял решение.
Он расскажет Гамильтону всё. О секретном оружии, которое готовит Гитлер — не для Англии, для Советского Союза. О психотронных установках, уже работающих на оккупированных территориях. О «Аненербе» и её тибетских специалистах. И о том, что эту технологию можно использовать против большевиков вместе — плечом к плечу, как в старые добрые времена крестовых походов.
А взамен — только одно: мир. Честный, равноправный мир между двумя арийскими державами.
Гесс был уверен, что Гамильтон поймёт.
Он не знал, что переписку, которую он вёл с герцогом, на самом деле уже полгода контролирует британская контрразведка. И что ответы Гамильтона сочиняли совсем другие люди.
10 мая 1941 года, в 17:45, Рудольф Гесс поднялся в воздух с аэродрома Аугсбург на истребителе «Мессершмитт Bf.110». Самолёт был модифицирован специально для дальнего перелёта: вместо пулемётов — дополнительные баки с горючим.
Перед взлётом Гесс написал прощальное письмо Гитлеру:
Письмо он передал своему адъютанту с наказом вручить фюреру через четыре часа.
Потом сел в кабину, включил двигатели и взлетел. До границы с оккупированной Голландией его сопровождал эскорт — два истребителя, на случай, если свои же собьют.
Потом эскорт отвернул.
И Гесс остался один — над Северным морем, полный лекарств, гомеопатических гранул и чёткого, почти мистического убеждения: он делает правильно.
Ошибка истории — это слишком мягкое слово для того, что случилось дальше.
Настоящая история только начиналась.
И она была страшнее, чем любой мог предположить.
Глава 2. Тень над бункером
Берлин, Вильгельмштрассе, 77. Рейхсканцелярия.
Вторая половина тридцатых годов пахла здесь не кожей и кофе — как можно было бы ожидать в кабинете мирового лидера. Здесь пахло страхом. Тяжёлым, сладковатым, въедливым запахом, который не выветривается даже после нескольких проветриваний.
Страх источали стены, пропитанные потом адъютантов, никогда не знавших, какое настроение будет у хозяина через минуту. Страх капал с хрустальных люстр, в которых отражались лица генералов, готовых в любую секунду услышать смертный приговор. Страх сворачивался кольцами в мраморных коридорах, где эхо шагов звучало как отсчёт до рассвета.
И посреди всей этой атмосферы, как паук в центре паутины, сидел человек, которого Гесс когда-то назвал «пророком».
Адольф Гитлер.
К 1936 году фюрер уже не был тем нервным агитатором из мюнхенских пивных. Он научился молчать. Научился смотреть так, что у собеседника начинали дрожать колени, даже если разговор шёл о погоде. Научился играть паузами — длинными, ледяными, полными невысказанных угроз.
Но кое-что осталось неизменным.
Гитлер по-прежнему боялся темноты. Боялся бактерий. Боялся, что его отравят — и потому дегустаторы пробовали каждое блюдо за час до того, как оно попадало на его стол. Он боялся наследственных болезней и каждые полгода вызывал личного врача, чтобы тот проверил его кровь на сифилис — болезнь, которой он никогда не болел, но фантазия рисовала ему гнойные язвы на лице каждый раз после бессонной ночи.
Но главный страх, который Гитлер тщательно скрывал ото всех, включая Гесса, был страхом потерять контроль.
Не над Германией — с этим он справлялся, хотя туго. А над собственным сознанием.
Потому что фюрер знал: он не всегда был тем, кем стал. И знать это — значит жить в постоянном ужасе, что однажды маска спадёт, и мир увидит под ней обычного, заурядного, совсем не гениального человека, каких тысячи.
Вот почему проект, который Гесс впервые изложил Гитлеру холодной зимой 1935 года, заинтересовал фюрера с первой фразы.
— Мы можем управлять сознанием врагов, — сказал заместитель фюрера, открывая папку с грифом «Совершенно секретно. Туле». — Не убеждением. Не пропагандой. Буквально. На расстоянии. Как джойстиком.
Гитлер поднял бровь.
— Рассказывай.
Идея родилась не в Германии.
В 1920-е годы по Европе ходили слухи о странных экспериментах, которые проводили в Париже доктор Жозеф Жулье и его русский эмигрант-ассистент, имя которого история не сохранила. Якобы они научились вызывать у подопытных животных приступы немотивированной агрессии с помощью электродов, вживлённых в глубинные структуры мозга — туда, где природа спрятала древние, ещё доисторические механизмы ярости и страха.
Жулье писал статьи, но их высмеивали. Его ассистент уехал в Советский Союз и, по некоторым сведениям, продолжил опыты на людях в суздальской тюремной больнице. Следы его затерялись где-то в архивах ОГПУ.
Гесс узнал об этой истории от Карла Хаусхофера, своего университетского наставника. Хаусхофер, геополитик, путешественник и мистик, был дружен с буддийскими ламами, которые утверждали, что могут управлять сознанием без всяких электродов — одной только силой мысли и специальных ритуалов.
— Запад ищет технику, — говорил Хаусхофер Гессу. — А техника — это грубо. Эффективно, но грубо. Восток же ищет дух. И это тоньше. И сильнее.
В 1934 году Гесс снарядил в Тибет первую официальную экспедицию «Аненербе» — организации, созданной для изучения «наследия предков». Формально она занималась археологией и антропологией: измеряла черепа, описывала древние курганы, копировала рунические надписи. Неформально — охотилась за магами.
Экспедиция вернулась через год с тремя тибетцами. Двое вскоре умерли от непривычного климата. Третий, человек средних лет с лицом, похожим на морщинистую маску Будды, поселился в специально оборудованном доме под Берлином.
Его звали Лобсанг Ринчен.
Гесс запомнил этот день на всю жизнь.
Лобсанга привезли в рейхсканцелярию в конце ноября 1935 года.
Он выглядел невзрачно — низкорослый, сутулый, с глазами, которые, казалось, смотрели не на собеседника, а сквозь него, в какую-то другую, нездешнюю реальность. Одет он был в заношенный коричневый халат, поверх которого висели чётки из тибетского можжевельника.
Гесс ожидал увидеть аскета, сурового и молчаливого. Но Лобсанг оказался общительным, даже словоохотливым. Он улыбался, предлагал чай, расспрашивал о погоде за окном.
— Вы маг? — спросил Гесс прямо, без предисловий.
Лобсанг покачал головой.