Странник – Чужое сознание. Операция «Гипербореец» (страница 3)

Отец был патриотом, каких поискать: держал в александрийском доме только немецкую прислугу, ел немецкую еду, нанимал немецких учителей. Для Фрица Гесса Германия была не географией, а религией. Далекой, прекрасной, непогрешимой.

И сын впитал эту религию с молоком кормилицы, привезённой из Гамбурга.

— Германия, — учил отец, — лучшая страна в мире. Но её обижают. Всегда. Англичане, французы, даже русские. Потому что боятся. Потому что мы слишком сильные. Запомни, Рудольф: сильных всегда ненавидят. Но сильным не нужна любовь. Им нужна победа.

Эти слова отпечатались в детском сознании, как клеймо.

Они определили всё.

Первая мировая война застала двадцатилетнего Рудольфа врасплох.

Он работал стажёром в гамбургской торговой конторе, ненавидел цифры, ненавидел своего начальника, ненавидел серые, похожие на мышиные норы бюргерские дома. И с трудом верил газетам, которые кричали о «славной битве за Эльзас».

А потом в Австрии застрелили эрцгерцога Фердинанда, и мир посыпался, как карточный домик, склеенный на соплях.

Фриц Гесс пришёл в ярость: он требовал, чтобы сын продолжал семейное дело. Но Рудольф, впервые ослушавшись отца, записался добровольцем.

— Ты с ума сошёл! — орал Фриц, тряся седой бородой. — Твоё дело — прилавок, торговля, деньги. Не война!

— Война, — ответил сын спокойно, — это и есть дело настоящего немца.

Отец тогда плюнул и проклял его.

Они больше никогда не разговаривали.

Через год Фриц Гесс умер от сердечного приступа, а Рудольф стоял где-то под Верденом, в грязи по колено, сжимал винтовку и смотрел, как умирают товарищи.

В том аду, который французы назвали «мясорубкой», Гесс потерял счёт убитым. Но не потерял себя.

Он получил железный крест — за то, что под шрапнелью вытащил троих раненых из нейтральной полосы. Получил пулевое ранение в левое плечо — пуля прошла навылет, задела лопатку, но не задела кость. Врачи сказали — повезло. Гесс тогда подумал: да, но везение — это тоже знак. Знак того, что Бог меня бережёт для чего-то важного.

Он не знал — для чего.

Он только чувствовал.

Капитуляция Германии в ноябре 1918 года стала для лейтенанта Гесса ударом, от которого он так и не оправился до конца жизни.

Он лежал в лазарете — не раненый, а какой-то внутренне сломанный, — и слушал, как по радио передают условия перемирия. Слова долетали до него сквозь шипение и помехи, как из другого, враждебного мира.

«Отречение кайзера выплата репараций разоружение Рейнской области»

Когда диктор объявил, что немецкая армия больше не существует, Гесс закричал.

Не матом, не руганью. Он закричал каким-то звериным, нечеловеческим воем — высоким, тонким, как у раненой лошади. Сестра милосердия вызвала санитаров, и те едва удержали его на койке, вкатив укол морфия.

С этого дня в сознании Рудольфа Гесса поселилась ненависть.

Не к врагу — к нему он уже привык. А к своим. К тем, кто подписал позорный мир. К социал-демократам. К либералам. К евреям, которых он прежде почти не замечал. Ко всем, кто, по его мнению, «воткнул нож в спину непобедимой армии».

Миф об «ударе ножом в спину» стал для Гесса религией.

В неё он уверовал так же слепо, как когда-то — в величие Германии.

В Мюнхене, куда он перебрался после демобилизации, жизнь бурлила и кипела: коммунисты захватывали заводы, баварские сепаратисты грозили отделением, на улицах стреляли каждый день. И посреди этого хаоса, как бензин, брошенный в потухающий костёр, вспыхнуло слово «Туле».

Общество Туле было не партией и не политическим клубом.

Это был ковчег, в котором собиралась, по выражению одного из современников, «вся мистическая романтика немецкой души, замешанная на крови и древних рунах».

Основанное бароном Рудольфом фон Зеботтендорфом — фигурой более чем странной: оккультист, масон, эзотерик, авантюрист и, по слухам, внебрачный сын австрийской аристократки — Общество называло своей задачей «возрождение исконного арийского знания». На практике знание это сводилось к трём вещам: астрологии, расизму и убеждению, что где-то в Тибете живут «учителя человечества», с которыми можно установить связь через особые медитации.

Зеботтендорф верил, что Германия — не просто страна. Она — проекция Гипербореи, легендарного северного материка, населённого расой сверхлюдей. Поражение в войне, по его теории, случилось потому, что «тёмные силы» (масоны, евреи, большевики) сумели отрезать немцев от их космических корней.

Чтобы непосвящённый не подумал, что Зеботтендорф просто сумасшедший, стоит признать: он был очень умным сумасшедшим. И очень обаятельным. Он умел говорить так, что холодный рассудок отключался, и оставалось только чувство — да, это правда. Это великая тайна. И мы — избранные, кому её доверили.

Гесс вступил в Общество Туле в 1919 году, сразу после того, как прослушал лекцию Зеботтендорфа в мюнхенской пивной. Он не всё понял, но главное — принятие «арийской идеи» — вошло в него, как игла в вену.

В тот же вечер он дал клятву: никогда не иметь дела с евреями. Не жениться на неарийке. И служить тайному знанию до смерти.

Он не знал тогда, что это знание приведёт его не к духовным высотам, а к электрическому проводу на шее в садовой беседке берлинской тюрьмы.

Но это будет через шестьдесят восемь лет.

А пока — пока он был молод, полон сил и твёрдо знал: старая Германия умерла. Нужна новая. И он, Рудольф Гесс, поможет её родить.

В феврале 1920 года, в зале мюнхенской пивной «Хофбройхаус», Гесс впервые увидел человека, который навсегда изменил его жизнь.

Тот стоял на шаткой сцене, сколоченной из досок, в поношенном пальто, с растрёпанными волосами и совершенно безумными, горящими глазами. Говорил он хрипло, с гортанным австрийским акцентом, то срываясь на крик, то переходя на шёпот. Слова летели в зал как пули — быстрее, чем успевал думать слушатель.

Адольф Гитлер.

Гесс потом рассказывал, что в первые минуты речи будущего фюрера он испытал странное, почти мистическое потрясение. Не потому, что соглашался со всем, что тот говорил. А потому, что вдруг понял: этот человек знает то, чего не знает никто в зале. Знает тайну. Ту самую, о которой шептались в Обществе Туле.

— Он был одержим, — признавался Гесс много лет спустя, уже в тюрьме Шпандау, своим тюремщикам. — Не как сумасшедший. Как пророк. Как человек, который видел Бога... или дьявола. Я не знаю точно. Но он видел.

После митинга Гесс пробился к Гитлеру представился и сказал:

— Я ваш.

Гитлер посмотрел на него долгим холодным взглядом, каким смотрят на вещь, которую ещё не решили — купить или выбросить. Потом спросил:

— Что вы умеете?

— Я умею верить, — ответил Гесс.

Гитлер улыбнулся впервые за вечер.

— Этого достаточно, — сказал он.

И они оба были правы.

Пивной путч 1923 года стал первой серьёзной проверкой их союза.

Гитлер, вдохновлённый примером Муссолини, решил взять власть в Мюнхене силой. Гесс верховодил отрядом штурмовиков, которые захватывали типографии и правительственные здания. Путч провалился. Полиция открыла огонь. Гитлер упал на мостовую, вывихнув плечо — и побежал.

Гесс не побежал.

Он прорвался к зданию полиции, крича что-то о «германской чести», и был арестован первым из всей нацистской верхушки.

В тюрьме Ландсберг, куда Гитлера привезли через несколько дней — там ему организовали почти курортные условия: отдельный корпус, цветы на окнах, кофе по утрам, — эти двое сблизились окончательно.

Гесс сидел за столом напротив Гитлера и строчил, строчил, строчил.

Он записывал каждую фразу, которую произносил Гитлер. Каждый монолог — о евреях, о большевиках, о будущем величии Германии, об ошибках кайзера, о правильном устройстве штурмовых отрядов. Гесс не просто стенографировал. Он редактировал. Убирал повторы, приводил в порядок логику, смягчал крайние формулировки.

Черновики «Майн Кампф» выглядели бы совсем иначе, если бы не рука Гесса.

Некоторые историки называют его соавтором. Сам Гесс скромно говорил: «Я только камертон. Фюрер поёт мелодию, я лишь проверяю, не фальшивит ли он».

Но правда была глубже.

Без Гесса «Майн Кампф» осталась бы набором агрессивно-путаных заметок бывшего ефрейтора. С Гессом она превратилась в манифест — связный, почти убедительный, страшный в своей последовательной логике.

Именно тогда Гитлер понял: этот человек — не просто фанатик. Он — инструмент. Дорогой, точный, незаменимый.

Любить таких нельзя. Но использовать — можно и нужно.

В 1933 году, после прихода нацистов к власти, Гесс получил должность «заместителя фюрера по партии». Это было второе место в иерархии — после Гитлера и до Геринга. Огромная власть. И почти никакой ответственности.