Странник – Чужое сознание. Операция «Гипербореец» (страница 2)
«Не исключает».
Не «установлено», а «не исключает».
Адвокат Альфред Зейдль, который знал Гесса тридцать лет, сказал журналистам прямо: «Мой подзащитный был физически неспособен совершить такое. Его убили».
Сын — Вольф Рюдигер Гесс, единственный ребёнок, которого старый нацист обожал до последнего вздоха, — заявил на пресс-конференции в Мюнхене:
— Я требую эксгумации. Отец не вешался. Я знаю, кто это сделал.
Но тела уже не было.
В тот же день, по распоряжению четырёх держав-победительниц, останки Рудольфа Гесса кремировали — без обычной в таких случаях паузы на дополнительное расследование. Прах упаковали в простой цинковый контейнер и под охраной вывезли неизвестно куда.
Несколько лет спустя британский архив рассекретил часть документов, касающихся пребывания Гесса в Шпандау. Всего часть. Тех страниц, где говорилось о расписании прогулок, меню и просьбах заключённого выдать ему зубную пасту без мятного вкуса — у него была аллергия на мяту.
Страницы о том, что́ на самом деле обсуждал Гесс с представителями MI6 в 1945–1947 годах, куда-то исчезли.
Исчезли и протоколы его встреч с «особым связным» — человеком, который трижды прилетал в Шпандау на вертолёте без опознавательных знаков и подолгу беседовал с узником в комнате для свиданий.
Кто это был?
Что ему сказал девяностолетний старик, полвека просидевший в тюрьме?
И главное — зачем британской короне понадобилось хранить в тайне эти разговоры до самой смерти Елизаветы II?
Никто не ответит.
Потому что настоящая история полёта Рудольфа Гесса в мае 1941 года — не история о сумасшедшем или предателе. Это история о другом оружии.
Об оружии, которое не стреляет, не взрывается, не оставляет следов на полигонах. Но может изменить ход войны, не производя ни единого выстрела.
Оружии, которое Берлин испытал на Москве.
Которое Лондон научился блокировать с помощью древних, почти позабытых сил.
И которое до сих пор, возможно, не уничтожено — только спрятано.
Глубже любых архивов.
В самой тёмной части нашего сознания.
В архивах Лубянки, в дальнем застенке седьмого спецхрана, лежит дело под шифром «Гипербореец».
В нём — восемь страниц рукописного текста, написанного в 1972 году умирающим генералом госбезопасности, который за тридцать лет до того командовал наружным наблюдением в Москве.
Генерал описал маленького человека с монголоидным лицом, которого его сотрудники на вокзале встречали в марте 1936 года. Человек прибыл по дипломатическим документам как служащий германского посольства. Исчез — навсегда.
Генерал описал контейнеры с надписью «Не кантовать!», которые немцы везли из России в 1941 году, тяжелее, чем гружёные книги. И которые, как выяснилось позже, не были книгами.
И он описал один странный, необъяснимый факт: 22 июня 1941 года, когда танки пошли через границу, германские дипломаты покидали Москву в таком порядке, который не соответствовал хаосу бегства. Они будто ждали этого дня. И знали о нём задолго до самой войны.
Но главное, что записал старый генерал перед смертью, — это слова, которые уже никто никогда не сможет проверить, но и отбросить как бред не получится.
Он написал:
Дальше чернила прерывались.
— Допиши, — просил генерала сотрудник архива, которому он передавал папку.
Старик покачал головой.
— Нельзя, — сказал он. — Если я допишу правду, меня убьют. Не КГБ. Те, кто сидят глубже. И они не люди, поверь. Или уже не совсем люди.
Он умер через три дня. Врачи констатировали инфаркт.
Папка «Гипербореец» до сих пор хранится в спецхране. Тех, кто её открывал, можно пересчитать по пальцам одной руки.
Все они молчат.
Потому что говорить об этом — значит признать, что Вторая мировая война имела не только политическую, экономическую и военную, но ещё и третью, теневую сторону.
Ту сторону, где вместо солдат воевали жрецы.
Где вместо шифров использовали чужие сны.
Где исход сражений решался не числом дивизий, а способностью одного человека — или того, кто за него прятался — навязать другому волю, страх или безумие.
Этот роман — попытка заглянуть в ту сторону.
Не для того, чтобы доказать правду (истина всё равно останется в архивах, которые не откроют никогда), а чтобы почувствовать: мир, в котором мы живём, гораздо тоньше, чем нам кажется.
Тоньше карты.
Тоньше памяти.
Тоньше той самой нейлоновой стропы, на которой повис в ночь с 10 на 11 мая 1941 года парашют заместителя фюрера.
Он прилетел, чтобы заключить мир.
Но мир, который он нёс, был мёртв ещё до его приземления.
Убит другими мирами.
Другими тайнами.
Другими людьми.
Глава 1. Я осмелился
Египетский город Александрия в конце апреля 1894 года был городом контрастов, которые резали глаз даже привыкшего к чудесам Востока путешественника.
С одной стороны — европейские кварталы с широкими бульварами, кафе, где подавали венский кофе, и набережные, напоминающие Ниццу. С другой — арабские базары, верблюды, крики заклинателей змей и запах кардамона, смешанный с запахом верблюжьего навоза. Между ними — огромная, ленивая, цвета старого золота, гавань, в которой стояли на рейде британские канонерки. Они напоминали всем, кто забыл: Египет — это не страна. Египет — это протекторат. А протекторат — это, по сути, колония, только с более вежливым названием.
Именно здесь, в этой сумбурной, пахнущей морем и потом империи смеси культур, 26 апреля 1894 года в семье преуспевающего немецкого предпринимателя Фрица Гесса родился четвёртый ребёнок.
Рудольф Вальтер Рихард Гесс.
Когда акушерка показала младенца отцу, тот долго молчал, разглядывая красное, сморщенное личико. Потом перекрестил его по-немецки — широким, размашистым жестом лютеранина — и сказал:
— Он будет упрямым. Я вижу это по лбу.
Фриц Гесс редко ошибался в людях. В бизнесе — никогда. В собственных детях — почти никогда.
Он не мог знать тогда, что его сын войдёт в историю как один из самых загадочных преступников двадцатого века, но что-то в этом младенце уже было странное. Упрямство, которое невозможно сломать. И холодный, оценивающий взгляд, не свойственный новорождённым.
Рудольф появился на свет с пуповиной, обёрнутой вокруг шеи в два оборота. Повитуха потом шептала служанкам, что такие дети либо долго не живут, либо становятся магами.
Она не ошиблась дважды.
Европа, в которую маленький Рудольф впервые вернулся в четырнадцать лет, встретила его запахами угля и стали.
Бескрайние, дымящие трубами заводы Рейна. Аккуратные, как шкатулки, деревни Баварии. И над всем этим — ощущение скрытой пружины, которая сжимается с каждым годом. Германия кайзера Вильгельма II быстро догоняла Британию по промышленной мощи и так же быстро училась ненавидеть соседей.
Учился ненавидеть и юный Гесс — в швейцарском пансионе, где его постоянно дразнили за египетский загар и слишком правильный французский. Учился в реальном училище, где одноклассники смеялись над его привычкой здороваться за руку не только с немцами, но и с евреями — в доме отца такое было нормой, потому что Фриц вёл дела с банкирами всех национальностей.
Но главное, чему научился Рудольф вдали от родины, — это тоска по Германии, которой он, по сути, не знал.