Стивен Мосс – Я Адам – исповедь для тебя (страница 3)

Не в голове. Глубже. В грудной клетке. Там, где за секунду до этого был ком паники, зародилось тепло. Нет, не тепло – жар. Концентрированный, ядовитый гнев. Он был настолько чистым, настолько моим, что я едва не застонал от его силы.

Сломай её, – прозвучал голос.

Он пришёл не через уши. Он возник из самого жара, из той точки в груди. Низкий, с хрипотцой, словно кто-то просыпается после долгого сна. Голос был измазан сажей и гордостью.

Сломай эту палку об его жирную, тупую голову. Посмотри, как из его глаз исчезнет этот блеск. Сделай его тем, кто боится.

Указка в моей руке дрогнула. Я посмотрел на её тонкий деревянный стержень. Представил, как он со свистом рассекает воздух и вонзается в мокрое тесто лица Барроуза. Кровь. Крик. Тишина.

Это была не просто фантазия. Это была инструкция. Чёткая, ясная, с мучительным, сладким обещанием облегчения.

– Эй, земля вызывает Адама! – Барроуз фыркнул. – Или там, внутри, пусто?

Я чуть не послушался. Мускулы руки напряглись для замаха. Но что-то удержало. Остаток страха. Или что-то ещё.

И тогда произошло второе.

Мой взгляд, затуманенный яростью, упал на окно. На улице моросил дождь, и на стекле, в углу, уже успел нарасти иней – первые призрачные цветы зимы. Снежинки складывались в сложные, геометрически безупречные узоры. Я заворожённо смотрел на эту хрупкую симметрию.

И из холодной красоты узора родился второй голос.

Это неэффективно, – сказал он. Женский голос. Спокойный, ровный, без интонации. Звук лёгкого постукивания по стеклу. Физическое насилие влечёт за собой максимальные последствия при минимальной выгоде. Его авторитет от этого только укрепится. А тебя исключат. Нет контроля. Нет изящества.

Голос ярости в груди зарычал: Не слушай её! Она хочет оставить тебя слабым!

Женский голос продолжил, будто не слыша его: Посмотри на него. Он тучен, ленив. Его сила – в унижении при свидетелях. Лиши его свидетелей. Ответь. Ответь правильно. Не про Рим. Про него. Собери информацию. Найди слабость. А потом… потом мы решим, как её использовать. Медленно. Точно.

И странным образом, этот ледяной совет остудил жар в груди. Ярость не ушла, она отступила, превратившись в тлеющий уголёк где-то в глубине. На её месте появилось холодное, сосредоточенное любопытство.

Я медленно опустил указку. Повернулся к Барроузу. Класс затих, ожидая слёз или истерики.

Я сделал глубокий вдох. И сказал тихо, но так, чтобы слышали все:

–Простите, мистер Барроуз. Я задумался. Просто… вам не кажется, что Рим пал не из-за варваров, а из-за людей, которые, как и некоторые сегодня, слишком любили смотреть, как падают другие, вместо того чтобы укреплять свои стены?

В классе повисла гробовая тишина. Барроуз покраснел. Не от злости, а от непонимания. Он ждал слёз, а получил… шипение змеи. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но я уже не слушал.

Внутри меня шла работа.

Слабость – его интеллект, – анализировал холодный женский голос. И его тщеславие. Первое – постоянное. Второе – уязвимо. Можно надавить.

Скучно! – бушевал первый голос, но уже тише. Слова, слова… я хочу слышать хруст!

Тише, – появился третий. Мягкий, усталый, мужской. Мальчик сделал хорошо. Он избежал боли сегодня. И завтра. Это разумно.

А потом – четвёртый. Детский, испуганный, полный слёз: Он нас ненавидит! Все нас ненавидят! Надо спрятаться!

И ещё, и ещё… Шёпот, шелест, обрывки. Я стоял у доски, глядя в потёртый лацкан пиджака Барроуза, и чувствовал, как моё сознание превращается в зал заседаний. В переполненный, шумный зал, где каждый кричал своё.

Барроуз, так и не найдя что ответить, буркнул: «Садись. Бездарь». Я сел. Урок покатился дальше.

Но для меня всё изменилось.

По дороге домой, под ледяным дождём, они представлялись. Не все сразу. По одному. Как будто давали мне время запомнить.

Виктор. Его имя пришло само, с хрустом сломанной ветки под моим ботинком. Он был яростью. Обидой. Желанием сжечь всё дотла. Его любимое слово – «слабак».

Анна. Её имя вывел иней на моём рукаве, когда я чиркнул по нему пальцем. Она была расчётом. Холодным интеллектом. Стратегом. Её любимое слово – «эффективность».

Джеймс. Его имя всплыло, когда я пытался логически выстроить то, что происходит. Он был голосом разума, самообладания, попыткой найти систему в хаосе. Он говорил: «Это нездорово, но пока управляемо».

Марго. Её имя было похоже на всхлип. Она была сожалением, ностальгией по тому улыбающемуся мальчику с фотографии, жаждой ласки. Она шептала: «Мне страшно».

Стефан. Он был чистым, неразбавленным страхом. Паникой, что вот-вот откроется дверь и войдёт Лоретта, или Барроуз, или что-то похуже. Он не говорил ничего внятного. Он просто визжал.

И были другие. Ещё не оформившиеся, тени на периферии.

Дома, в своей комнате, я сел на кровать и проговорил вслух, в пустоту:

–Вы… настоящие?

Мгновенная реакция. Как удар током.

Настоящие? – зарычал Виктор. Мы – самые настоящие! Мы – это то, что они выковали из тебя!

Мы – необходимые функции, – поправила Анна. Ты не справляешься с обработкой входящих данных. С угрозами. С болью. Мы берём на себя специализацию.

Не слушай их, – устало сказал Джеймс. Это диссоциация. Механизм выживания. Но да, мы… присутствуем.

Мне не нравится, – заплакала Марго.

Я слушал этот хор и… улыбнулся. Впервые за долгое время. Это не была улыбка счастья. Это была улыбка открывателя.

– Значит, я не один, – прошептал я.

Один? – засмеялся Виктор, и его смех был похож на лязг цепи. Малой, тебе сейчас так одиноко, как капитану на тонущем корабле во время бунта.

Я лег на спину, уставившись в потолок, где трещина образовывала контур, похожий на карту незнакомой страны. Дождь стучал в окно.

– Хорошо, – сказал я в темноту. – Если вы здесь, то давайте установим правила.

Внутри наступила тишина. Заинтересованная.

– Я – капитан, – продолжил я, удивляясь собственной уверенности. – Это моё сознание. Мой корабль. Вы можете советовать. Кричать. Предлагать. Но последнее слово – за мной.

Иначе? – спросила Анна с лёгкой насмешкой.

– Иначе мы все утонем. И первым пойду ко дну я. А вы… вы существуете только пока существую я. Так что есть общий интерес.

Наступила долгая пауза. Казалось, они совещаются.

Договор, – наконец сказала Анна. Пока он логичен. Принимаем.

Ладно, – пробурчал Виктор. Но если ты ещё раз струсишь, как сегодня…

Довольно! – сказал Джеймс. – Он прав. Нужен порядок.

И вот так, в темноте детской комнаты, под стук дождя по крыше дома на холме, было подписано первое, негласное соглашение. Я не был сумасшедшим. Я был… дипломатом. Проводником в собственной гражданской войне.

Я закрыл глаза, и последним, что я услышал перед сном, был тихий, печальный шёпот Марго:

А что, если нам не нужен капитан? Что, если нам нужен просто… друг?

На её вопрос ответа не было. Только ветер за окном, вывший в чёрных ветвях клёнов, словно второй, внешний хор, отзывающийся на тот, что затеплился внутри меня.

—–

Дата: ХХ.ХХ.ХХХХ

Они говорят, что ведение дневника – это разговор с собой.

Врут.

Разговор с собой у меня уже идёт.Без перерыва. На пяти каналах одновременно, с помехами и криками.

Это – разговор с ТОБОЙ.

Ты мой свидетель.