Стивен Мосс – Я Адам – исповедь для тебя (страница 2)

Я спускался в него, ощущая, как с каждым шагом лёд внутри меня сковывает всё плотнее. И где-то глубоко, под этой толщей, тот смеющийся мальчик на мгновение умолк.

И прислушался.

Глава 2: Марта

Память – предатель. Она не хранит события, она хранит их отражение в луже, уже искажённое падением капель. Но некоторые воспоминания затвердевают, как янтарь, запечатывая в себе не образ, а всю суть момента. Запах, звук, тактильный взрыв. И боль.

Мне было пять лет. Лето в Грейтоне – это не солнце, а редкие перерывы в бесконечном дожде, когда небо на мгновение разрывалось, выпуская на землю горячее, влажное дыхание. В один из таких перерывов я сбежал.

Недалеко. Просто в старый сад за сараем, который давно перестали полоть. Там, в зарослях крапивы и репейника, царила своя жизнь. И она была рыжей.

Её звали Марта. Никто не давал ей это имя. Оно просто было. Большая, ленивая, полудворовая кошка с шерстью цвета осеннего заката и зелёными, раскосыми глазами. Она терпеть не могла людей. Но ко мне – приходила.

В тот день она лежала на теплом, нагретом солнцем камне у забора. Я сел рядом, не решаясь прикоснуться. Она мурлыкала, и это мурлыканье было похоже на далёкий, спокойный гул генератора – звук жизни, работающей на холостом ходу.

Я протянул руку. Медленно. Она понюхала мои пальцы, потом резко, почти нежно, ткнулась лбом в ладонь. И позволила себя гладить.

Вот он, тот тактильный взрыв: шерсть под пальцами. Не просто мягкая, а живая, тёплая, пульсирующая. Каждый волосок был проводником. От её бока, поднимающегося и опускающегося в такт дыханию, через мою ладонь, по руке, прямо в центр груди шёл ток тихого, необъяснимого счастья. Я смеялся. Шёпотом. Что бы не спугнуть .

В её глазах не было ни страха, ни оценки. Было лишь принятие. В её мире не существовало Лоретты, молитв, скрипящих половиц. Существовали солнце, камень и мальчик, чьи пальцы знали, где за ухом самая приятная для почёсывания точка.

Это был первый и последний раз в моей жизни, когда я чувствовал себя целым. Не частью чего-то, не осколком, а законченным, самодостаточным миром, который на секунду синхронизировался с другим таким же миром.

Затем грянул гром.

Не с неба. С кухни. Раскрылась дверь, и в тишину сада ворвался голос Лоретты. Не крик, а ледяное, отточенное лезвие звука:

–Адам. В дом. Сейчас.

Марта вздрогнула, как от удара током. Её тело, только что расслабленное и податливое, превратилось в сгусток испуганных мышц. Зрачки расширились, стали чёрными безднами. Она рванула с камня.

Её движение было паническим, слепым. Она не видела проволоку – старую, ржавую, торчавшую из-под прогнившей доски забора. Я даже не понял сразу, что произошло. Услышал лишь короткий, хриплый звук – не мяуканье, а скорее хриплый выдох. И увидел, как её рыжий комок, вместо того чтобы скользнуть в щель, дернулся, замер, бешено забился на месте.

Я подполз. Сердце колотилось где-то в горле.

Она запуталась. Проволока впилась в основание хвоста, туго обмотавшись вокруг, вгрызаясь в шерсть и кожу. Чем больше она дергалась, тем туже затягивалась петля. Она уже не мурлыкала. Она шипела, отчаянно, слепо, царапая землю когтями.

Я потянулся, чтобы освободить её. Мои пальцы, только что ласкавшие её, теперь дрожали. Я нащупал холодную, шершавую проволоку. Попытался размотать. Не получалось. Она была натянута как струна, и каждое движение кошки впивало её глубже.

– Не дергайся, – прошептал я, не зная, кому говорю – ей или себе. – Сейчас, всё сейчас…

Сверху, из окна кухни, снова донёсся голос. Тише, но оттого ещё страшнее:

–Я сказала сейчас. Или я сама приду.

Паника, холодная и липкая, обволокла мозг. Я потянул сильнее. Марта дико вывернулась и впилась когтями мне в тыльную сторону ладони. Боль была острой, чистой. На коже выступили три алые полоски. Я отдернул руку.

И замер.

Всё изменилось.

Боль ушла. Паника испарилась. Всё внутри затихло. Замолкло. Наступила абсолютная, кристальная тишина. Я перестал слышать своё дыхание, биение сердца, голос из окна. Мир сузился до точки. До рыжего комочка, который всё слабее бился в ржавой петле.

Я наблюдал. Как учёный за экспериментом. Как Бог за своим творением.

Я видел, как блеск в её зелёных глазах медленно угасал, сменяясь тусклой, стеклянной плёнкой. Видел, как последняя судорога пробежала по её лапе с рыжими, как у лисички, подушечками. Видел, как она замерла окончательно, став просто предметом, мягкой игрушкой, брошенной в крапиву.

Тогда я снова протянул руку. Спокойно, методично. Без дрожи. Кровь с моих царапин капнула на её шерсть, впиталась, оставив тёмное пятно. Я взял её за ошейник (у неё его не было) и с силой дёрнул на себя. Проволока, впившаяся в плоть, с хрустом что-то переломила внутри. Тело обмякло, стало тяжёлым и безвольным.

Я вытащил её из-под забора. Отложил в сторону. Сел на камень, на котором она только что мурлыкала.

И слушал тишину.

Она была полной. Абсолютной. Никаких голосов. Никакого страха. Только я, тёплый камень подо мной и завершённость происшедшего. Чувство было… монументальным. Как будто я только что поставил точку в великой книге. Закрыл последнюю скобку в сложном уравнении. Всё сошлось. Боль, страх, смерть – они обрели форму, вес и место. И на этом месте воцарился покой.

Я не чувствовал горя. Не чувствовал вины. Я чувствовал власть.

Власть над финалом.

– АДАМ!

Лоретта стояла в двух шагах. Я не слышал её подхода. Её лицо было бледным, глаза бегали от меня к неподвижному рыжему комку на земле и обратно. В них не было ужаса. Было что-то другое… Оценка. Любопытство.

– Что ты наделал? – спросила она без интонации.

Я посмотрел на неё. Потом на Марту. Потом на свои ладони, на запёкшуюся кровь от царапин.

– Она запуталась, – сказал я. Мой голос прозвучал чужим, ровным, как дикторский. – И умерла.

Лоретта долго смотрела на меня. Потом её губы сложились в нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Не добрую. Узнающую.

– Видишь? – тихо прошептала она. – Мир полон ловушек для неосторожных душ. Иди умой руки. Оставь тварь. Я разберусь.

Она разобралась. Я не знаю как и куда делось тело Марты. Я не спрашивал.

Вечером, лёжа в постели, я снова смотрел на царапины. Они слабо горели в темноте. И впервые за всё время я не чувствовал одиночества. Потому что в тишине, что поселилась во мне после того, как перестало биться рыжее сердце, я уловил новый звук. Едва различимый шелест на границе слуха. Как будто кто-то сделал первый, робкий вдох в соседней, до сих пор пустовавшей комнате моей головы.

А на стене, в луче уличного фонаря, тень от ветки за окном вдруг изогнулась, приняв знакомый, плавный, бесшумный силуэт.

(Вставка из дневника, найдена между страниц с детскими стихами. Бумага пожелтела, края обтрёпаны. Рисунок шариковой ручкой.)

[Нарисована детская рука. Она держит нечто бесформенное, но от него отходят в стороны шесть лучей-палочек. На двух нижних «палочках» старательно заштрихованы подушечки. Рука обведена несколько раз, почти прожжена бумагу.

Под рисунком корявым,неуверенным почерком:]

Рыжие лапки. Тепло. Потом тишина. Настоящая тишина. Мама смотрела и знала. Она ПОНЯЛА. Первая тайна. Наша с ней тайна. Ты понял, да? Ты должен понять. Это было начало. Не больно. Тихо.

[Ниже,уже другим почерком – уверенным, острым – как будто дописано только что:]

Первая власть.

Глава 3: Голоса

Школа в Грейтоне пахла отчаянием. Не детским, а взрослым, въевшимся в стены – отчаянием учителей, пойманных в ловушку маленькой зарплаты и вечного ноября. Этот запах смешивался с ароматом дешёвого чистящего средства, мела и мокрой шерсти – тысячи детских курток, сохнувших на вешалках у входа.

Я был невидимкой. Это был сознательный, выстраданный навык. Чтобы не стать мишенью, нужно было слиться с фоном: цвет стен, скорость движения по коридору, угол наклона головы при разговоре. Я был тенью, скользящей по краям. Пока не попал на урок мистера Барроуза.

Барроуз преподавал историю. Он был большим, рыхлым человеком с лицом, напоминающим тесто, поднявшееся и забытое в миске. Его главной радостью был не предмет, а унижение. Он чувствовал слабость, как гончая – кровь.

И он учуял мою.

– Малыш Адам, – раздался его голос, маслянистый и громкий, разрезающий гул класса. – Подойди-ка к карте. Покажи нам, где находится великая Римская империя.

Я поднялся. Ноги были ватными. Все глаза – десятки пар острых, любопытных глаз – впились в меня. Я подошёл к потрёпанной карте мира, висевшей у доски. Взял указку. И… замер.

Мозг, обычно работавший с холодной чёткостью, превратился в белый шум. Все знания испарились. Я видел только разноцветные пятна, названия, границы, которые плясали и сливались. Римская империя. Где она? На севере? На юге? Моя рука дрогнула.

В классе послышался сдавленный смешок. Один. Потом другой. Барроуз сиял.

– Ну? Мы ждём. Или империя куда-то пропала? Может, ты её спрятал?

Хохот. Негромкий, но всеобщий. Жар ударил мне в лицо. Я чувствовал, как по спине, под грубой школьной рубашкой, струится пот. Мои пальцы так сильно сжали указку, что костяшки побелели.

И тогда внутри что-то… сдвинулось.