Стивен Мосс – Я Адам – исповедь для тебя (страница 1)

Стивен Мосс

Я Адам – исповедь для тебя

Часть I : Корни тьмы.

Пролог: Обращение

Я – Адам. И я будущий серийный убийца.

Эта фраза зависла в воздухе моей комнаты, прилипла к серым обоям, смешалась с запахом старой пыли и ноябрьского тумана за окном. Я написал её пять минут назад. Чернила ещё влажные. Они впитываются в бумагу, как кровь в песок.

Я не ищу оправданий. Я начинаю протокол.

Мой молчаливый Собеседник. Тот, кто держит эти страницы. Я обращаюсь к Тебе, потому что больше говорить не с кем. Голоса в голове не в счёт – они участники процесса, а не судьи. Доктор Шоу видит лишь туманный контур карты, я же чувствую каждый камень под ногами на пути в ад. А Лоретта…

Мать давно молится не о моём спасении, а о триумфе той тьмы, которую она в меня посеяла.

Я веду этот дневник не как исповедь грешника. Нет. Это – фиксация эксперимента. Эксперимента над душой, над её пределами, над той тонкой плёнкой, что отделяет мысль от действия.

Я – и субъект, и наблюдатель. И скоро, очень скоро, мне понадобится свидетель.

Ты им и станешь.

Ты узнаешь всё. Про рыжие лапки на холодной земле. Про тишину, которая громче любого крика. Про Виктора, Анну, Джеймса и других – моих вечных спутников, моих демонов и ангелов, чьи голоса сплелись в один невыносимый хор. Про город Грейтон, этот вечный ноябрь, пропитанный отчаянием. Про неё. Про Кристин.

Но начать нужно с конца. С сегодняшнего дня. С того, что через несколько часов должно случиться.

Сегодня я должен сделать выбор. Убить или не убить.

Палата в заброшенной лечебнице «Колодец». Полумрак. Холодный металл в моей руке – знакомый, почти родной вес. И Она стоит там, в луже лунного света. Она улыбается. Она ждёт. Её губы шепчут то самое слово, от которого сжимается всё внутри: «Совершенство».

Но когда я смотрю на лезвие, я вижу отражение не её, а себя. Искажённое. Расколотое.

И тогда вопрос, который разрывает мой череп изнутри, обращён уже не ко мне, а к Тебе:

Выбор за кем?

За мной,который помнит запах детства – ладан и страх?

За Виктором,чья ярость горит, как спирт?

За Джеймсом,который холодно взвешивает шансы?

За Ней,моим отражением в тёмном зеркале?

…Или выбор за Тобой?

Прочитай эти страницы. Услышь голоса. Взвесь улики. И когда дойдёшь до последней записи, до края пропасти, куда я сейчас смотрю… реши.

Кого из нас я должен зарезать сегодня вечером?

Твой, Адам.

Грейтон. Сейчас. Туман стелется по подоконнику, цепляется за строки.

Глава 1: Дом на Холме

Тишина здесь не была пустотой. Она была веществом. Густым, тяжёлым, как сироп, заполнявшим каждый уголок дома на холме. Я стоял посреди гостиной, слушая, как она давит на барабанные перепонки – ровный, неумолимый гул, похожий на звук высоковольтных проводов за окном.

Запах. Он въелся в стены, в потёртый ковёр, в мою кожу. Смесь ладана, выветрившегося за двадцать лет, и сырости старого дерева. И под этим – едва уловимый, но никогда не исчезающий запах плесени. Не той, что на стенах, а той, что растёт в закоулках, куда не заглядывает солнце. В душах.

Я закрыл глаза, и детство вернулось не картинками, а тактильными воспоминаниями.

Пол. Шершавый ковёр цвета запёкшейся крови. Но под ним, в самом центре комнаты, между диваном и телевизором, который никогда не включался, была половица. Она скрипела. Не громко, не жалостливо – а тонко, пронзительно, как крик запертой птицы. Я научился обходить это место семилетним зигзагом, даже во сне.

Однажды, забывшись, я наступил на неё босой ногой. Скрип разрезал тишину, как нож. Из кухни донёсся звук – лязг. Ложка, брошенная в раковину. Ни слова. Только этот звук. И холодный пот, выступивший между лопаток.

Кухня. Царство Лоретты. Не матери – Лоретты. Там пахло иначе. Резко, стерильно. Уксусом и хлоркой. Стол, отполированный до болезненного блеска, отражал потолок с такой ясностью, что в детстве я думал: под нами – ещё один, перевёрнутый мир, и вот-вот из-под стола протянется рука и схватит меня за лодыжку. На полке, ровно по центру, стояли её инструменты. Не ножи – инструменты. Шесть штук, с чёрными ручками, разного размера. Они всегда лежали параллельно друг другу, лезвиями к стене. Их никогда не использовали по назначению. Они просто были. Иконы контроля. Однажды, лет в девять, я повернул самый маленький ножик лезвием от стены, всего на градус. Час спустя Лоретта вошла в мою комнату. Молча взяла меня за подбородок, повернула лицо к свету. Её глаза, серые и плоские, как галька, изучали меня. «Нечисть любит беспорядок, Адам, – сказала она тихо. – Не корми её». Она не ударила меня. Не наказала. Она просто ушла. А я три дня не мог есть – горло сжималось в спазме.

Её комната. Дверь всегда приоткрыта ровно на ладонь. Не для контроля – для исповеди. Ночью, сквозь сон, я слышал её молитвы. Неустанный, монотонный шёпот, похожий на жужжание огромной мухи. Иногда он прерывался всхлипом. Не слезами – звуком, похожим на рвотный позыв. Я лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как её вера, ядовитая и отчаянная, просачивается сквозь стену и оседает на моей коже липкой плёнкой.

Я открыл глаза. Я был здесь не как гость. Как археолог на месте собственной гибели. Лоретта уехала на два дня – редкое «милосердие» церковного съезда. Ключ под ковриком не поменялся.

Я пришёл за уликой. За доказательством, что не всё было так, как я помню.

Мой взгляд упал на буфет у стены – тяжёлую, тёмную громаду. Верхняя полка. Там, за хрустальной вазой, которая никогда не видела цветов, лежал альбом. Пыль легла на него ровным саваном. Я потянулся, и мои пальцы оставили на бархатной обложке четыре чётких следа.

Я открыл его. Черно-белые, затем выцветшие цветные снимки. Лоретта молодая, с жёсткой улыбкой. Незнакомые родственники. И… я.

Младенец на руках. Мальчик лет трёх с мячиком. Мальчик лет семи на фоне этого самого дома.

Я вглядывался в эти лица. Искал трещину. Тень. Предвестник.

Но его не было.

На фото мальчик лет пяти сидел на траве, солнце освещало его волосы. Его рот был растянут в смехе, глаза – узкие щёлочки от удовольствия. Он был… счастлив. Беззаботно, глупо, по-детски счастлив.

Я не помнил этого. Не помнил ни этого момента, ни этого чувства.

Я прикоснулся к фотографии. Бумага была холодной. Я ждал, что вот-вот из глубины памяти всплывёт запах скошенной травы, тепло солнца на коже, смех.

Ничего. Только тихий гул в ушах и знакомый привкус меди на языке.

Кто ты? – подумал я, глядя на улыбающегося мальчика. И куда ты делся?

И тогда, в гробовой тишине дома, я услышал первый шёпот. Едва различимый, будто из соседней комнаты.

Он никуда не делся, – прошептал чей-то голос, лёгкий, как шелест страницы. Он просто спит. Под толстым – толстым слоем льда.

Хочешь, разбудим?

Я резко захлопнул альбом. Пыль взметнулась в луче света из окна, закружилась в безумном танце.

Я знал, что голос был моим. Просто мыслью, одетой в слова. Но он прозвучал снаружи. Словно кто-то действительно стоял за моей спиной и наклонился к самому уху.

Сердце забилось чаще, но не от страха. От… любопытства. От смутного, запретного возбуждения.

Я положил альбом на место. Аккуратно стёр следы пальцев с бархата. Всё должно остаться как было. Беспорядок кормит нечисть.

На пороге я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на коридор, уходящий в темноту. На ту самую скрипучую половицу. На приоткрытую дверь комнаты Лоретты.

И мне показалось, что в щели этой двери, в самой гуще теней, на миг мелькнуло что-то бледное. Не лицо. Просто пятно света, принявшее форму глаза. Он смотрел на меня. Без осуждения. Без любви. С холодным, научным интересом.

Я вышел, запер дверь, сунул ключ под коврик.

Туман на улице сгущался, превращая дом на холме в призрачное очертание, в мираж. Я спускался по мокрой дороге, и ледяная капля с ветки клёна упала мне за воротник, скатилась по позвоночнику.

Я вздрогнул.

А в голове, яснее, чем прежде, прозвучал новый голос. Грубый, с хрипотцой.

Слабак, – проворчал он. Надо было спалить это гнездо. Спалить и танцевать на углях.

Я ускорил шаг. Но улыбка того мальчика с фотографии, чуждая и невозможная, не отпускала меня. Она плыла перед глазами, как пятно на сетчатке.

Её нужно было стереть. Заменить чем-то настоящим. Чем-то, что я смогу почувствовать.

И я вдруг с тоской вспомнил, как в детстве гладил рыжую кошку с нашего сарая. Её шерсть была тёплой и живой, а мурлыканье вибрировало у меня в ладонях.

Это воспоминание было острым, как осколок. И оно почему-то испугало меня больше, чем все тени в доме Лоретты.

Впереди, внизу, в тумане, тускло светились огни Грейтона. Мой город. Моя клетка.