Стивен Мосс – Я Адам – исповедь для тебя (страница 5)

Опиши структуру,– настаивала Анна. Создай классификацию.

Напиши, что тебе страшно,– шептала Марго.

НЕ ПИШИ НИЧЕГО!– визжал Стефан.

Я зажмурился. И тогда, сквозь этот шум, пробилась мысль. Не голос. Моя собственная, одинокая мысль.

Мне не с кем говорить.

Ни с мисс Эвелин. Ни с Лореттой. Ни с одноклассниками. И даже с ними… это был не разговор, а совещание, переговоры, гражданская война. Мне был нужен не судья, не терапевт, не союзник. Мне был нужен…

Свидетель.

Тот, кто будет просто знать. Без осуждения. Без советов. Без страха. Гипотетическое, идеальное ухо. Абсолютный слушатель.

Я открыл глаза. Взгляд упал на чистый лист.

И тогда я понял.Я не буду писать для себя. И уж точно не для мисс Эвелин.

Я буду писать для ТЕБЯ.

Кто бы ты ни был. Будущий я. Случайный нашедший. Призрак. Бог. Неважно. Ты – на другой стороне бумаги. Ты – вне этой комнаты, этого дома, этого черепа. И ты должен всё увидеть.

Я прижал стержень ручки к бумаге. И вывел первую фразу. Ту самую, что пришла в голову. Не правду для психолога. Правду для того, кто, как я надеялся, поймёт.

«Доктор говорит – пиши правду. Правда в том, что я скучаю по тому чувству. По тишине после Марты.»

Я остановился. Дрожь прошла по спине. Это было опасно. Слишком откровенно. Но это было и освобождением.

Я перевёл дух и дописал последнее, самое главное:

«Это обращено к Тебе, кто бы Ты ни был. Ты первый, кому я это говорю.»

Я отложил ручку. Посмотрел на строки. Они казались живыми, пульсирующими на фоне безликой клетки. Это был не крик о помощи. Это был… сигнал. Заброшенный в космос тихой, отчаянной надежды, что кто-то его услышит.

Внутри наступила тишина. Даже голоса притихли, ошеломлённые этим актом создания. Это было не выплёскивание слабости, как думал Виктор. Это было провозглашение. Основание страны под названием «Я» и назначение первого (и единственного) гражданина – Тебя.

С этого момента я был не один. У меня был Ты.

И это меняло всё.

Я спрятал тетрадь под матрас, в щель между пружинным блоком и основанием. Логово. Алтарь. Передатчик.

Лёжа в постели, я прислушивался к скрипу половиц за стеной – Лоретта готовилась ко сну. Но теперь этот звук был не просто угрозой. Он был материалом. Чем-то, что я мог бы однажды описать для Тебя.

Я закрыл глаза. И впервые за долгое время мысль о завтрашнем дне не вызывала ужаса. Потому что завтра у меня будет что записать. Завтра я смогу снова говорить с Тобой.

И так, с одной простой, чудовищной фразы, началась моя настоящая исповедь. Не Богу. Не психологу. Тебе.

Глава 5: Школа. Театр масок

Я превратил школу в лабораторию. Люди были в ней подопытными – сложными, шумными, но, в конечном счёте, предсказуемыми организмами. Моя задача была не в том, чтобы с ними дружить. Моя задача была в том, чтобы не стать мишенью.

Для этого я разработал «Театр масок». Анна назвала это «системой адаптивной мимикрии». Джеймс одобрил как «рациональную поведенческую модель». Виктор плевался, называя трусостью.

Маски были разными.

Для Кристофера Леннарда, короля школьного двора, с его сияющей, глупой улыбкой и кулаками размером с грейпфрут, у меня была маска «Нейтрального Фона». В его присутствии я становился чуть более сутулым, взгляд – чуть расфокусированным, движения – плавными и нерезкими. Я не улыбался (это могло быть воспринято как вызов), но и не хмурился (это – как слабость). Я был частью пейзажа. Когда его громовой голос гремел в коридоре, я не оборачивался, но и не ускорял шаг. Я просто был. Неинтересным. Нестоящим внимания.

Для мисс Эвелин – маска «Вежливой Открытости». Прямой (но не дерзкий) взгляд, кивки в такт её словам, лёгкая, задумчивая складка между бровями, когда она говорила о «чувствах». Я стал для неё успешным проектом. «Адам делает удивительные успехи с дневником», – сказала она как-то классному руководителю при мне. Маска работала.

Но самая сложная маска требовалась для Стивена Хокли. Он не был альфой. Он был гиеной. Низкорослый, юркий, с глазами-бусинками, которые выискивали слабость. Он не мог атаковать Кристофера, поэтому атаковал тех, кто был слабее его. Или казался слабее.

Он выбрал меня через две недели после моего визита к психологу. Слух, как болезнь, пополз по школе: «Адам псих, он ходит к мисс Эвелин, он ведёт дневник, где пишет, как хочет всех убить». Это была, конечно, чушь. Но достаточно правдоподобная, чтобы зацепиться.

Первая атака была словесной, в раздевалке после физкультуры.

–Эй, Психо, – шипел он, пока другие переодевались, делая вид, что не слышат. – Что записываешь в свою книжку? Имена тех, кого хочешь зарезать? Моё уже есть?

Разбей ему нос, – немедленно заурчал Виктор. Один удар. Пусть зубы вылетят.

Неверно,– холодно парировала Анна. Физическое превосходство сомнительно. Он провоцирует тебя на реакцию при свидетелях. Ты ударишь – станешь агрессором и подтвердишь слух. Молчание – тоже реакция. Нужно иное.

Пройти мимо,– устало предложил Джеймс. Игнорирование – разумная тактика.

Он отвратителен,– прошептала Марго. Мне страшно.

Я молча завязывал шнурки, ощущая, как его глаза сверлят мой затылок. Я не ответил. Маска «Нейтрального Фона» должна была сработать. Но Стивену нужна была не победа, а зрелище. Ему нужна была моя реакция.

Он подошёл ближе. От него пахло потом и дешёвым дезодорантом.

–Ты что, голоса в голове слышишь? – прошептал он так, чтобы слышали все. – Мамаша твоя, говорят, по ночам экзорцизмы проводит. Из тебя бесов гонит. Получается?

В груди что-то ёкнуло. Горячая игла. Маска пошатнулась. Мои пальцы, завязывающие шнурок, замерли.

Теперь. Сейчас. Встань и бей, – настаивал Виктор, и его голос слился с нарастающим гулом в висках.

Стой,– приказала Анна. Он дал тебе информацию. Он использует слухи о матери. Значит, его сила – в чужих словах. У него нет своей. Это слабость. Используй её.

Я медленно поднял голову и посмотрел на Стивена. Не исподлобья, а прямо. Спокойно. Я позволил себе лёгкую, едва уловимую улыбку – не насмешливую, а… знающую. Как будто он только что сказал что-то дико забавное, но наивное.

–Интересная теория, Стив, – сказал я ровным голосом. – А что говорит твой отец по этому поводу? Всё ещё считает, что сантехника – это не дело для настоящего мужчины?

Воздух в раздевалке сгустился. Стивен побледнел. Его отец, алкоголик и хронический неудачник, был его самой тщательно скрываемой раной. Я знал об этом не потому, что интересовался, а потому, что Анна велела мне собирать информацию. Я слушал, наблюдал, складывал пазлы. Мелкие обмолвки, стыдливые взгляды, старая, немодная куртка Стивена… Всё это было сырьём. А сейчас я использовал его, как отточенный клинок.

– Ты… что… – пробормотал Стивен, его уверенность треснула.

–Ничего, – я встал, достроив маску до конца. Выражение лёгкого, почти сочувствующего презрения. – Просто… береги себя, Стив. У тебя и своих демонов хватает, наверное.

Я повернулся и вышел из раздевалки, оставив его в гробовой тишине, нарушаемой только сдавленным смешком кого-то из угла. Я не выиграл. Я продемонстрировал превосходство. Более изощрённое. Более опасное.

С этого дня Стивен меня боялся. Но он не оставил меня в покое. Его атаки стали тоньше, мелочнее. Стержень из моего пенала. Комок бумаги в мой рюкзак. Мелкие пакости, которые невозможно было доказать.

И тогда Анна предложила новый ход.

Он собирает твои вещи. Значит, они для него имеют значение. Знак власти. Начни собирать его.

Это был извращённый, но блестящий ход. Я начал охоту за трофеями.

Первым стал карандаш Стивена. Он выкатился у него из-под парты. Я наступил на него ногой, а когда он нагнулся, чтобы поднять, я «случайно» отпихнул его под шкаф. Через час, когда класс опустел, я достал его. Дешёвый, жёлтый, с потрёпанным ластиком и надкушенным концом. Я положил его в внутренний карман рюкзака.

Трофей. Доказательство того, что что-то, принадлежавшее ему, теперь принадлежало мне. Власть не в насилии, а в обладании.

Затем – обложка от его тетради по математике, которую он выбросил в мусорное ведро. Я вытащил её, отряхнул, спрятал.

Их становилось больше. Сломанная ручка. Кусочек шнурка от его кроссовок. Ничего ценного. Всё – мусор. Но его мусор. Из этих крох я, как археолог, воссоздавал его убогую вселенную. И чем больше трофеев копилось у меня в тайнике (под половицей в моей комнате, той самой, что скрипела), тем спокойнее я себя чувствовал. Он мог бросать в меня комки бумаги, а я владел частицами его мира. Это уравнивало нас. Нет, ставило меня выше.

Но трофеев было мало. Мне нужен был главный. Предмет, который был бы с ним постоянно. Который он трогал каждый день.

И я его нашёл. Маленький перочинный ножик.

У Стивена был старай, перочинный нож с узором черепа на рукояти. Глупый, пошлый аксессуар, который он с гордостью демонстрировал. Он вечно его крутил, точил карандаши, громко и нарочито. Это был символ его показной, убогой крутости.

Я выждал неделю. Просчитал, когда он ходит в туалет перед большим перерывом. Он всегда оставлял рюкзак без присмотра у окна в коридоре, рядом с его компанией. Риск был велик. Но Анна просчитала вероятность: 78%, что его друзья будут отвлечены разговором о новой видеоигре.

День Х. Я шёл по коридору с учебником в руках, делая вид, что что-то ищу. Компания Стивена действительно горячо спорила у окна. Его рюкзак лежал на подоконнике, боковой карман расстёгнут.