Стивен Ликок – Безумная беллетристика (страница 14)
4. Электричество бывает двух видов – положительное и отрицательное. Разница в том, что первое дороже, но экономичнее. Второе дешевле, но его ест моль.
Худу Макхиггин и Рождество
Пора положить конец подаркам от Санта-Клауса. Так дарить подарки трусливо и бесчестно, и чем раньше с этим будет покончено, тем лучше.
Когда отец под покровом ночи подкладывает сыну, мечтающему о десятидолларовых часах, галстук ценою десять центов, а потом еще говорит, что такой подарочек принес ему ангел, – это очень, очень низко.
В нынешнем году у меня была возможность наблюдать празднование Рождества в семействе Худу Макхиггина, единственного сына и наследника семьи Макхиггин, у которых я снимаю комнату с пансионом.
Худу Макхиггин – хороший, набожный мальчик. Ему объяснили, что отцу с матерью Санта-Клаус подарков не принесет, поскольку взрослым подарки от ангелов не положены. Тогда он собрал все свои карманные деньги и купил отцу коробку сигар, а матери – брошь с бриллиантами за семьдесят пять центов. Свою собственную судьбу он вверил ангелам. Но он молился. Несколько недель подряд он каждый вечер просил Санта-Клауса подарить ему пару коньков, щенка, пугач, велосипед, игрушечный Ноев ковчег, санки и барабан – общей стоимостью сто пятьдесят долларов.
На следующее утро после Рождества я с утра пораньше заглянул в комнату Худу. У меня было предчувствие, что зрелище будет интересное. Я разбудил его, он уселся на постели и с горящими от нетерпения глазами начал вытаскивать подарки из носков.
Первый сверток был весьма объемистый, довольно свободно перевязан и вообще выглядел как-то странно.
– Ага! – радостно воскликнул Худу, развязывая веревку. – Спорим, это щенок, весь завернутый в бумагу!
Что же оказалось? Нет, это был не щенок. В пакете была пара крепких кожаных ботинок на шнурках. К ботинкам был прикреплен ярлычок: «Худу от Санта-Клауса».
У парнишки челюсть отвалилась от восторга.
– Ботинки, – сказал он и снова засунул руку в носок.
Он вытащил еще один сверток, и на лице его снова появилась надежда.
Похоже, это была маленькая круглая коробочка. Дрожащими от нетерпения руками Худу разорвал обертку. Внутри что-то позвякивало.
– Это часы с цепочкой! Это часы с цепочкой! – воскликнул он и снял крышку.
Что же там было? Нет, не часы с цепочкой. В коробочке лежала дюжина совершенно одинаковых новеньких целлулоидных воротничков.
Ребенок был так доволен, что лицо его перекосилось от счастья.
Он подождал пару минут, пока не прошел острый приступ радости. Потом предпринял еще одну попытку.
На сей раз сверток был длинный и тяжелый. Он долго не поддавался и по форме напоминал воронку.
– Игрушечный пистолет! – едва выговорил Худу, дрожа от волнения. – Вот здорово! Надеюсь, там много патронов. Сейчас я выстрелю и разбужу папу.
Нет, мой бедный мальчик, разбудить отца у тебя не получится. Это очень полезная вещь, но для нее не нужны патроны, и пулями она не стреляет. И еще никому не удавалось разбудить человека с помощью зубной щетки. Да, это оказалась зубная щетка! Очень красивая, целиком из кости, и к ней приклеена бумажка: «Худу от Санта-Клауса».
И опять лицо ребенка озарилось радостью, а из глаз потекли слезы благодарности. Он вытер их своей новой зубной щеткой и снова взялся за подарки.
Следующий сверток выглядел гораздо объемнее. В нем, по-видимому, было что-то большое и мягкое. В носок он не уместился, и его привязали снаружи.
– Интересно, что там? – гадал Худу, не решаясь развернуть бумагу. Сердце у него замерло в предвкушении, и он уже забыл обо всех остальных подарках. – Это, наверное, барабан!
Как же, барабан! Ждите! Это были короткие штаны – светло-коричневые, с красивыми цветными полосочками по бокам, и снова Санта-Клаус оставил записку: «Худу от Санта-Клауса».
В них было что-то завернуто. Ну конечно! Это оказались подтяжки, с маленьким стальным полозком, перемещая который можно, если понадобится, подтянуть штаны хоть до самого подбородка.
Худу всхлипнул от удовольствия и вынул свой последний подарок.
– Книжка, – сказал он, разворачивая бумагу. – Интересно, сказки или приключения? Лучше бы, конечно, приключения, я бы тогда эту книжку сегодня все утро читал.
Нет, дружок, это не совсем приключения. Под оберткой оказалась небольшая семейная Библия. Теперь, когда все подарки были раскрыты, Худу поднялся с постели и оделся. Ему предстояла главная радость рождественского утра – игра с новыми подарками.
Для начала мальчик взялся за зубную щетку. Набрав побольше воды, он почистил ею зубы. Получилось просто замечательно!
Затем настал черед воротничков. Худу доставал их из коробочки по очереди и говорил каждому воротничку, что о нем думает, а потом, сложив их обратно, высказал свое мнение обо всех сразу.
Потом дело дошло до штанов. Как радовался Худу, когда снимал их и снова надевал, а потом пытался угадать, где какая сторона, не прикасаясь к ним руками.
Теперь оставалось только взять книжку и почитать приключенческий рассказ под названием «Бытие». Этим Худу и занимался, пока не пришло время завтракать.
Тогда он спустился вниз и поцеловал папу и маму. Его отец курил сигару, а мама надела подаренную брошку. Худу задумался, и мысли его приняли новый оборот. Полагаю, что в следующий раз он попридержит свои деньги, не слишком полагаясь на то, что принесут ему ангелы.
Жизнь Джона Смита
Жизнеописания великих людей занимают в нашей литературе важное место. Великие люди – это, конечно, прекрасно. Великий человек проходит через свое время и оставляет следы повсюду, унося на калошах вырванные даты. Он является во время революций, при создании новых религий или в разгар национального возрождения и встает во главе, забирая себе всю выручку. Даже после смерти за ним тянется длинный шлейф второразрядных родственников, которые на протяжении последующих пятидесяти лет будут занимать лучшие места в истории.
Жизнь великих людей, без сомнения, очень интересна, однако временами меня разбирает чувство противоречия, и мне кажется, что биография заурядных людей была бы не менее интересна. Чтобы проиллюстрировать эту точку зрения, я взялся написать биографию Джона Смита – человека обычного и заурядного, такого же, как вы и я и как все остальные.
С самого раннего детства Джон Смит ничем не отличался от своих товарищей. Наставники не дивились его необычайно раннему развитию. С самых юных дней книги не были его страстью, почтенный старый джентльмен не клал руку на голову Смиту со словами: «Запомните мои слова, этот мальчик станет когда-нибудь мужчиной». Отец никогда не смотрел на сына с благоговением. Наоборот. Отец никак не мог понять, то ли его сын дурак, то ли прикидывается, чтобы быть как все. Другими словами, он был такой же, как вы и я.
В занятиях спортом, которым молодежь с увлечением предавалась в те дни, Смит в отличие от прочих великих людей ни в чем не превосходил своих товарищей. Он не был ни прекрасным наездником, ни отличным пловцом, ни великолепным стрелком. Ничего такого за ним не водилось. Обычный юноша, такой же, как вы и я.
Не было и такого, чтобы его смелый ум превозмогал физические недостатки, как это неизменно пишут в биографиях. Напротив. Он боялся отца. Боялся учителя. Боялся собак. Боялся пушек. Боялся молнии. Боялся ада. Боялся девчонок.
В выборе профессии юноша не проявлял железной целеустремленности. Он не хотел становиться адвокатом, потому что для этого надо учить законы. Он не хотел становиться врачом, потому что для этого надо изучать медицину. Он не хотел становиться коммерсантом, потому что надо разбираться в коммерции, и не хотел становиться школьным учителем, потому что достаточно на них насмотрелся. Если бы он мог выбирать, то стал бы чем-то средним между Робинзоном Крузо и принцем Уэльским. Отец был на этот счет другого мнения и отправил его работать в галантерейный магазин.
Таким было детство Джона Смита. Когда оно подошло к концу, ничто в его наружности не выдавало в нем исключительной личности. Даже очень наблюдательный взгляд не заметил бы в широком лице с тяжелой челюстью, покатым лбом и длинными ушами, торчащими по обе стороны коротко стриженной головы, никаких признаков гениальности. Да и как заметить то, чего нет.
Вскоре после начала самостоятельной трудовой жизни со Смитом в первый раз случился приступ мучительной болезни, которая в дальнейшем преследовала его всю жизнь. Его прихватило, когда однажды он возвращался домой после чудесного вечера с музыкой и танцами, на котором он побывал вместе с несколькими школьными друзьями. Смит почувствовал нетвердость в ногах, свет уличных фонарей дрожал, а дома коварно перемещались взад и вперед, что значительно затрудняло его собственное перемещение. Во время приступа он испытывал отчетливое нежелание пить воду, что вместе с другими симптомами явно указывало на одну из форм водобоязни. С тех пор это неприятное заболевание приобрело у Смита хроническую форму. Приступы преследовали его постоянно, он тяжело переносил субботние вечера, первые числа каждого месяца и День благодарения. Ужасные припадки водобоязни регулярно случались с ним в Рождественский сочельник, и каждый раз после выборов Смит также испытывал недомогание.
Вскоре в жизни Смита случилось одно событие, вспоминая о котором впоследствии, он испытывал смешанные чувства. Едва достигнув зрелости, он познакомился с самой прекрасной девушкой на свете, совсем не похожей на других женщин. Смит понял это с первого взгляда. Ей были открыты вещи, недоступные обычным людям. А именно его – Смита – душа. Эта удивительная девушка тонко чувствовала юмор и ценила хорошую шутку. Однажды Смит рассказал ей все шесть известных ему анекдотов, и ей они очень понравились. В ее присутствии на сердце у него теплело, и когда их руки в первый раз соприкоснулись, по всему телу пробежала легкая зыбь восторга. Со временем он выяснил, что, если держать ее за руку, волны восторга вздымаются все выше, а если сидеть рядом на диване, прижимаясь головой к ее ушку и обнимая за талию, то восторг захлестывает его с головой. Смит вообразил, что готов прожить с ней всю жизнь. Он предложил ей переселиться к нему и взять на себя заботу о его одежде и питании. В обмен на стирку и стряпню она получала семьдесят пять центов в неделю наличными и Смита в качестве верного раба.