Стивен Ликок – Безумная беллетристика (страница 11)

Если кто-либо из игроков сумеет избежать падения, усевшись на колени к даме, он получает за это одно дополнительное очко. Согласно правилам, он может остаться сидеть, пока не досчитает до шести, после чего должен встать либо заплатить штраф.

Если игрок, управляющий рычагом, видит, что кто-то хочет войти в трамвай с улицы, он должен, во‐первых, переехать того насмерть, во‐вторых, убить любым другим способом, в‐третьих, пустить в вагон, но при этом оштрафовать.

Если игрок, пытаясь сесть в трамвай с улицы, попадет между колес, водящий кричит «Фук!», и трамвай трогается с места. Все сидящие в вагоне получают одно очко.

Чтобы внести в игру немного сумятицы, каждый из игроков может делать вид, будто ему надо выходить в каком-то определенном месте. Задача водящих – во что бы то ни стало помешать ему выскочить из вагона на нужной остановке. Игрок, пытающийся сойти, должен изображать бурное негодование и отчаянно жестикулировать. Вдобавок он может имитировать преклонный возраст или увечье, что доставит дополнительное удовольствие другим игрокам.

Это лишь самые общие идеи для приятного проведения времени. Каждый может развить и дополнить их в меру своей фантазии и чувства юмора.

Номер Пятьдесят Шесть

Эту историю рассказал мне однажды зимним вечером мой друг А-янь в комнатке за прачечной. А-янь – тихий маленький китаец с печально-задумчивым лицом и меланхолически-созерцательным складом характера, столь свойственным его соплеменникам. Мы дружим уже много лет и провели много долгих вечеров в этой полутемной комнате, покуривая трубки и предаваясь молчаливым размышлениям. Главное, что привлекает меня в моем друге, – богатое воображение, которое, как я полагаю, присуще людям Востока и помогает им укрываться от низкой повседневности в мире фантазий. Однако его острый ум и наблюдательность были скрыты от меня до того самого вечера, о котором я собираюсь рассказать.

В закопченной комнатке А-яня, освещенной лишь тусклым светом сальной свечи, помещались только два стула и столик, за которым мы набивали свои трубки. По стенам висело несколько картинок – в основном плохих репродукций, вырезанных из газет и прилепленных на стену, чтобы скрасить пустоту комнаты. Лишь одна картина выделялась на общем фоне – портрет, выполненный пером. На нем был изображен молодой человек с лицом прекрасным, но невыразимо печальным. Сам не знаю почему, однако я давно чувствовал, что А-яня постигло большое горе и это каким-то образом связано с портретом на стене. Вопросов я не задавал, и до того самого вечера его история была мне неизвестна.

Какое-то время мы молча курили, а потом А-янь заговорил. Мой друг – человек культурный и начитанный, и его английская речь безупречна с точки зрения грамматики. В произношении, конечно, присутствуют характерные растянутые звуки, которые я здесь даже не буду стараться воспроизводить.

– Я вижу, – сказал он, – что вас заинтересовал портрет моего несчастного друга, Пятьдесят Шестого. Я никогда не говорил вам о своей утрате, но сегодня годовщина его смерти, и я хотел бы немного о нем поговорить.

А-янь замолчал. Я закурил трубку и кивнул в знак того, что готов слушать.

– Я точно не помню, – продолжил он, – когда конкретно Пятьдесят Шестой вошел в мою жизнь. Я, конечно, могу свериться со своими записями; впрочем, теперь это уже ни к чему. Поначалу он интересовал меня не больше прочих клиентов и даже меньше, поскольку никогда не приносил свое белье сам, а только с рассыльным. Некоторое время спустя, когда я заметил, что он пользуется моей прачечной постоянно, я отвел ему этот номер – Пятьдесят Шесть – и постарался угадать, кто он и чем занимается. Вскоре я пришел к некоторым умозаключениям относительно моего нового знакомого. Судя по белью, он был человеком если не богатым, то по крайней мере состоятельным. Я сразу распознал в нем добропорядочного молодого человека, которому время от времени случается выходить в свет. Эти выводы я сделал на основании того, что он каждый раз отдавал в стирку одинаковое количество белья и всегда в один и тот же день – в пятницу вечером, а кроме того, в его белье всегда была парадная белая рубашка. По характеру это был скромный молодой человек без особых претензий – воротнички он носил не выше двух дюймов.

Я удивленно посмотрел на А-яня. В недавних публикациях одного очень известного романиста я встречал подобные примеры аналитических суждений, но не был готов услышать их из уст моего восточного друга.

– Когда мы только познакомились, – продолжил А-янь, – Пятьдесят Шестой учился в университете. Разумеется, я не сразу об этом догадался, однако потом обратил внимание, что на летние месяцы он уезжал из города, а во время университетских экзаменов его манжеты были исписаны числами, формулами и геометрическими чертежами. Я с большим интересом следил за его учебой. Те четыре года, что он провел в университете, я стирал его белье каждую неделю. Наши регулярные отношения давали мне пищу для размышлений, и это позволило мне сделать дальнейшие выводы относительно характера этого славного молодого человека. Моя первоначальная симпатия переросла в глубокую привязанность. Я очень переживал за его успехи. Насколько это было в моей власти, я старался помочь ему с каждым последующим экзаменом и крахмалил рукава его сорочек до самого локтя, чтобы на них уместилось как можно больше сведений. Я не могу описать, как сильно я волновался за него во время последнего экзамена. О том, что в академической карьере Пятьдесят Шестого наступил переломный момент, я догадался по носовым платкам, которые он бессознательно стал использовать вместо перочисток. Его поведение на экзамене говорило о нравственной перемене, происшедшей с ним за годы учебы, ибо теперь записки на манжетах, такие подробные вначале, сократились до нескольких строчек и касались предметов столь сложных и запутанных, что запомнить их было весьма затруднительно. И наконец, в начале июля я с огромной радостью обнаружил в узле с его бельем белую парадную сорочку, вся грудь у которой была покрыта пятнами от вина, и сразу догадался, что Пятьдесят Шестой отпраздновал присвоение ему степени бакалавра.

В следующую зиму привычка вытирать перо носовым платком, которую я заметил еще во время последних экзаменов, стала у него хронической, и это подсказало мне, что он приступил к изучению юриспруденции. Он много работал в тот год, и парадные сорочки почти полностью исчезли из его белья. Так продолжалось до следующей зимы – второго года обучения, ставшего началом трагедии. Я вдруг обнаружил, что в белье произошли заметные перемены: за одну, самое большее – две недели количество парадных сорочек возросло до четырех, а вместо льняных носовых платков стали появляться шелковые. Отсюда я сделал вывод, что суровый уклад студенческой жизни остался в прошлом, теперь Пятьдесят Шестой стал чаще бывать в обществе. Я определенно чувствовал, что за этим кроется нечто большее: все говорило о том, что юноша влюбился. Вскоре мои догадки переросли в уверенность. За неделю он сменял шесть рубашек, льняные носовые платки полностью исчезли из его белья, а воротнички выросли до двух с четвертью, а потом и до двух с половиной дюймов. От того времени у меня осталась опись белья, сданного им в стирку. Одного взгляда на нее достаточно, чтобы понять, как тщательно и педантично он следил за собой. Я помню радужные надежды тех дней, сменявшиеся периодами глубокого отчаяния. Каждую субботу я, дрожа от нетерпения, разворачивал очередной сверток, надеясь найти свидетельства возвращения любви. Я помогал моему другу, чем только мог. Его рубашки и воротнички были шедеврами моего искусства, хотя руки у меня тряслись от волнения, когда я добавлял в воду крахмал. Судя по всему, это была славная девушка из приличной семьи. Ее облагораживающее влияние во многом изменило характер Пятьдесят Шестого. До тех пор у него в гардеробе присутствовало несколько манишек и пристяжных манжет, а теперь, в высоком порыве, он полностью от них отказался, словно ему претила сама мысль об обмане.

Счастье Пятьдесят Шестого вошло в мою жизнь и заполнило ее целиком. Я жил от субботы до субботы. Появление манишек повергало меня в пучину отчаяния, а их отсутствие возносило на вершины надежды. Всю эту долгую зиму Пятьдесят Шестой медлил, не решаясь окончательно определить свою судьбу. И вот, когда весна наконец вступила в свои права, он прислал мне белый жилет, который мне надлежало привести в порядок. (До сих пор он в силу природной скромности избегал столь вызывающих предметов гардероба.) Я пустил в дело все свое искусство – ведь мне было ясно видно предназначение этой вещи. В следующую субботу она ко мне вернулась, и со слезами радости я заметил на левом плече след маленькой теплой ручки – Пятьдесят Шестой заручился согласием своей избранницы.

А-янь прервал свой рассказ и какое-то время сидел молча, трубка потухла и лежала холодная у него в руке. Он не сводил взгляда со стены, где свет и тень сменяли друг друга в тусклом мерцании свечи. Наконец он снова заговорил:

– Я не буду описывать последовавших за этим счастливых дней – дней ярких летних галстуков и белых жилетов, безупречных сорочек и высоких воротничков, которые привередливый влюбленный менял теперь каждый день. Наше счастье казалось полным, и я больше ничего не просил от судьбы. Увы! Ему не суждено было длиться долго. После солнечного лета наступила осень, я с грустью стал замечать признаки случайных ссор: лишь четыре рубашки вместо обычных семи или появление давно оставленных манжет и манишек. Затем следовало примирение со следами слез раскаяния на плече белого жилета, и семь рубашек возвращались снова. Однако ссоры становились все чаще, и время от времени возникали бурные сцены, оставлявшие на жилете след из сломанных пуговиц. Количество сорочек со временем сократилось до трех, а потом и до двух, и воротнички моего несчастного друга опустились до дюйма с тремя четвертями. Напрасно расточал я Пятьдесят Шестому свое внимание и заботу. В моем измученном мозгу еще жива была надежда, что безупречный вид его сорочек и воротничков растопит ее каменное сердце. Все тщетно! Мои усилия пропали втуне. Прошел ужасный месяц – манишки и пристежные воротнички вернулись на прежнее место: похоже, несчастный упивался их двуличием. Наконец однажды темным осенним вечером я, открыв его тюк, обнаружил, что он купил пачку целлулоидных воротничков, и сердце сказало мне, что они расстались навсегда. Я даже представить себе не могу, что пережил за это время мой бедный друг. Достаточно сказать, что от целлулоидных воротничков он перешел к голубым фланелевым рубашкам, а потом сменил голубые на серые. При виде носового платка из красной хлопчатобумажной материи я понял, что обманутая любовь повредила его рассудок, и стал готовиться к худшему. В течение почти трех мучительных недель я не получал от него ничего, а потом пришел огромный узел, в котором, кажется, были все его пожитки. Там я, к своему ужасу, обнаружил рубашку с ярко-красным пятном крови на груди, в середине которого – на том самом месте, где пуля вошла в сердце, – зияла неровная дыра.